«Все мы полежим в дурке»

Место, о котором говорят вполголоса

У меня генерализованное тревожное расстройство (ГТР). Раз в несколько месяцев тревога становится настолько сильной, что у меня начинаются панические атаки, я перестаю нормально говорить, есть, спать и вообще взаимодействовать с миром. Во время приступов меня тошнит до рвоты, сердце бьется так быстро, что кажется, будто оно выпрыгнет из тела, а реальность ощущается ненастоящей. Иногда это продолжается несколько дней подряд.

К этому диагнозу я пришла не сразу. Сначала были бесконечные обследования, попытки найти физиологическую причину происходящего, несколько госпитализаций в другой стране, ошибочные диагнозы и долгое отрицание. А официально ГТР мне диагностировали достаточно случайно — и в таких обстоятельствах, что лучше бы этого не было.

Произошло это после того, как я попала в психиатрическую больницу в моем родном городе — в Иванове. В апреле я прилетела в Россию, чтобы увидеться с родителями. Смена привычной обстановки и раньше провоцировала у меня приступы тревоги, и эта поездка не стала исключением. К тому же, всего через несколько дней после приезда я рассталась с парнем. Я почти перестала есть и спать. Через пару недель состояние ухудшилось настолько, что тошнота не проходила ни на минуту, а любое действие, кроме лежания на кровати, требовало неимоверных усилий.

В какой-то момент я решила вызвать скорую помощь. Когда бригада приехала, я сразу сказала медикам, что проблема, скорее всего, не физиологическая, а психическая. Мне предложили госпитализацию в областную психиатрическую больницу «Богородское» в одноименном селе, примыкающем к городу.

В Иванове про «Богородское» знают все, и об этом месте обычно говорят вполголоса. Даже те, кто никогда там не был, знают, что это страшное место.

Село Богородское выбрали для строительства психбольницы еще в советское время — из-за удобного расположения относительно города и лесного массива вокруг. Больницу открыли в 1965 году в бывших военных казармах, переоборудованных под психиатрические отделения. Первые корпуса были одноэтажными, с печным отоплением, выгребными ямами вместо нормальной канализации и общей баней, которая появилась только в 1973 году. Изначально отделения работали по «смешанному» принципу: вместе содержались как спокойные пациенты, так и люди в остром состоянии. В первые годы больница была рассчитана на 400 человек, позже число коек увеличили до 500, включая детские отделения. Как говорится на сайте медорганизации, в разные годы в больнице существовали трудовые мастерские, «советы больных», музыкальные вечера, кружки самодеятельности, практиковались даже коллективные походы за грибами.

На сайте «ПроДокторов» средняя оценка больницы составляет меньше 2 баллов из 5. В отзывах пользователи пишут о грубом отношении персонала, невозможности соблюдать базовую гигиену, холоде в палатах, сильнодействующих препаратах и фиксации пациентов. Некоторые сравнивают условия содержания с тюремными, жалуются на крики и унижения со стороны санитарок, отсутствие ремонта, еду, которую невозможно есть, а также на то, что родственникам долго не дают увидеть пациентов или отказывают в выписке. «Вместо биде дают миску», «отношение к больным просто ужасное», «решил отстоять свое достоинство — получил путевку в наблюдательную палату и вязки», — говорится в отзывах.

По дороге в «Богородское» медсестра скорой пыталась меня успокоить. Она сказала, что меня положат в «хорошее» отделение и что с «тяжелыми» пациентами я пересекаться не буду.

В «хорошее» отделение меня не положили — я попала в острое. На входе у меня забрали все личные вещи: паспорт, ключи, телефон и одежду, которую я взяла с собой. Оставили только домашние тапочки. Затем сказали полностью раздеться и выдали старый застиранный халат.

Когда я вошла в отделение, одна из медсестер громко сказала:

— Опять поступление. Вы че, охуели там совсем? Заебали уже.

Мне сразу стало не по себе. Через несколько секунд ко мне подошла 17-летняя Катя — полная девушка с короткой «мефедроновой» челкой и свежими порезами на руках и ногах, замазанными зеленкой. Она спросила, почему меня госпитализировали, но из-за паники я не смогла ответить. На следующий день Катю на неделю привязали к кровати по решению врача-психиатра. Позже я узнала, что она нанесла порезы уже в больнице, незадолго до моего поступления.

Корпус третьего острого отделения выглядел так, будто ремонта там не было много лет. На стенах — облупившаяся зеленая краска и надписи вроде «Здесь был Вася» и «Все мы полежим в дурке». Старый линолеум местами почернел от плесени. В коридорах было мало света, окна оставались деревянными, а в туалете не было дверей. Порой там не смывалась вода.

В конце коридора висел плоский телевизор — кажется, это была единственная новая вещь во всем отделении. Пациентки часто обсуждали именно это:

— Почему телик новый, а ремонта нет?

Меня поместили в наблюдательную палату. Всех новоприбывших помещают туда независимо от диагноза и состояния. Это объяснялось тем, что персонал еще не знает пациента, поэтому первые дни он находится под постоянным наблюдением санитарок — на случай, если его поведение окажется непредсказуемым. Предполагается, что в палате должны находится пациенты с высоким риском причинения вреда себе или другим, а также те, кто нуждается в особом уходе. Как только пациенту становится лучше, его переводят в другую палату, с более мягким режимом.

В наблюдательной палате действовали отдельные правила: выходить оттуда без особой надобности запрещалось, личные вещи хранить было нельзя. Чтобы сходить в туалет, пациентки пользовались одним на всех ведром, стоявшим посреди комнаты. Тем, кого привязывали к кроватям, приносили утки. Некоторые женщины были в памперсах.

Некоторых с разрешения пускали в туалет. Из-за постоянной тошноты я часто просилась туда. В какой-то момент санитарки начали угрожать мне фиксацией. Я не верила, что человека могут привязать к кровати, но вскоре это произошло.

Дело в том, что во время сильных приступов тошноты я иногда специально вызываю рвоту — просто потому, что иначе это ощущение становится невыносимым. Увидев это, сотрудники отделения решили меня зафиксировать.

Сначала они привязали к кровати мои руки и ноги. Затем закрепили туловище, потому что я пыталась вылезти — ткань протянули под обеими подмышками и сзади шеи, а концы закрепили внизу кровати. После этого я почти не могла двигаться. Когда я начала кричать и пыталась вырваться, в палату пришли сразу несколько сотрудников. Меня удерживали всей сменой. В какой-то момент мне прижали к лицу подушку — как мне тогда показалось, чтобы я перестала вырываться и кричать.

Когда я просила меня отвязать, на меня кричали в ответ. Несколько раз сотрудники оскорбляли меня, в том числе называли «черножопой».

Я помню, как сказала им:

— Вам дали немного власти, и вы ею упиваетесь.

После этого тон разговора изменился. Женщина, которая меня удерживала, изменилась в лице, перестала улыбаться и замолчала.

За 2023 год бывшая уполномоченная по правам человека Татьяна Москалькова получила 186 обращений, связанных с защитой прав людей с психическими расстройствами. Большинство из них касались оказания медицинской помощи: пациенты и их родственники оспаривали психиатрические диагнозы, жаловались на недобровольную госпитализацию и просили содействия в отмене диагнозов. Таких жалоб в 2023 году было 154, в 2022 году — 167, а в 2021 году — 446.

Кроме того, пациенты жаловались на условия содержания в психиатрических больницах и психоневрологических интернатах. В обращениях упоминались плохое питание, антисанитария, холод в помещениях зимой и отсутствие ремонта. В 2023 году поступило 11 таких жалоб, в 2022 году — 10, в 2021 году — 23. Еще шесть обращений касались просьб о переводе в другие учреждения.

Среди наиболее распространенных нарушений заявители называют изношенность зданий, переполненные палаты, неудовлетворительные бытовые условия, скудное питание и отсутствие приватности — например, дверей в жилых комнатах, перегородок в туалетах и занавесок в санитарных помещениях.

В своем докладе Москалькова отмечает, что многие проблемы остаются нерешенными. Среди них — ненадлежащие условия проживания в психиатрических больницах и интернатах, а также дефицит врачей-психиатров, психотерапевтов и квалифицированного среднего медперсонала. Отдельная проблема — концентрация специалистов в крупных городах и недостаточная доступность психиатрической помощи в малых населенных пунктах.

По оценке омбудсмена, для людей с психическими расстройствами длительное пребывание в таких условиях нередко становится «физическим и психологическим испытанием».

Лечение вязками

Привязанной я пролежала до следующего утра. Мне сделали укол феназепама, но легче не стало. Другие препараты медсестры не могли дать без назначения врача.

Ночью меня продолжало тошнить. Я блевала прямо на себя — на халат, волосы, постель, но это никого не волновало, как и то, что от вязок у меня посинели руки. В какой-то момент ко мне подошла женщина средних лет с седыми волосами. Судя по всему, мои крики мешали ей спать. Она спокойно сказала:

Действительно, когда я пыталась вырываться, я стерла запястья в кровь, мои раны потом тоже перед приходом врача замазали зеленкой. Из-за вязок за подмышки мне потом было больно поднимать руки.

В палате нас было 15 человек. Справа от меня лежала Наташа, женщина средних лет — тоже привязанная. Медсестры говорили, что ее зафиксировали из-за того, что она разговаривала по ночам и постоянно пыталась мыть полы в туалете. Слева лежала пожилая женщина. Ее привязали только за туловище, чтобы она могла садиться на кровати. Она почти все время бредила и разговаривала с кем-то невидимым.

Напротив меня находилась 14-летняя Таня. Вместе с Катей они пронесли в отделение лезвие и спрятали его за линолеумом. Когда санитарки ушли, девочки нанесли себе порезы, «чтобы заглушить душевную боль». После этого Таню привязали за руки и ноги. В таком положении она провела больше недели.

Недалеко от меня лежали две пожилые женщины — Галина Федоровна и Галина Николаевна. Галине Федоровне было 65 лет. Она постоянно жаловалась медсестрам на сильную боль: у нее опухоль в кишечнике и цистит. По ее словам, скорую помощь вызвал зять после очередной ссоры.

— Я вышла в магазин, возвращаюсь — а там уже скорая. Меня и забрали прямо так, в чем была, — рассказывала она.

С собой у нее не было ни сменной одежды, ни тапочек, ни лекарств, которые она принимала постоянно. Галина Федоровна говорила, что часто конфликтует с дочерью и зятем из-за бытовых проблем. При этом она была уверена, что родственники хотят лишить ее дееспособности и забрать квартиру.

Галине Николаевне — 86 лет. Почти все время она молча лежала на кровати и только иногда пыталась заступаться за меня.

— Зачем привязали? Девочка хорошая, не буйная, зачем привязали? — повторяла она, глядя в мою сторону.

Она рассказывала, что пережила войну, много лет работала воспитательницей, а затем заведующей детским садом, получила звание ветерана труда. По словам врача, дочь отправила ее в больницу на время своего отъезда в Сочи.

Меня не покидало ощущение абсурда происходящего. Мне было трудно понять, почему в одной палате со мной лежат пожилые женщины, подростки и пациентки с тяжелыми заболеваниями — и почему так многих из них привязывают к кроватям.

По словам врача-психиатра и автора книги «Миф о шизофрении» Александра Данилина, многие проблемы российских психиатрических стационаров связаны как с хронической нехваткой ресурсов, так и с закостенелостью системы, ее неготовностью к реформам.

По его мнению, если в отделении размещают всех пациентов без разбора — подростков, пожилых людей с деменцией, пациентов с тревожными расстройствами и людей в остром психозе, — это говорит лишь об одном: нежелании губернаторов и администрации считать психиатрию медициной вообще.

Финансирование психиатрии в России осуществляется преимущественно из бюджетов субъектов РФ, а не из фонда ОМС. Поэтому состояние психиатрической помощи напрямую зависит от решения региональных властей. При этом на фоне войны в Украине регионы стали сокращать расходы на здравоохранение. Как выяснили «Важные истории», в 2026 году это сделали около 19 регионов.

Каждый день в 9 утра нас посещала и осматривала врач-психиатр отделения Никора Рахматовна. Она оказалась совсем не похожа на человека, которого я ожидала увидеть. Это была спокойная и уверенная женщина лет сорока. Она вежливо разговаривала, внимательно слушала пациенток и производила впечатление человека, способного к сочувствию.

Сначала я думала, что она просто не знает, как именно персонал обращается с пациентками. Но на следующий день во время обхода стало ясно, что система фиксации существует с ее ведома.

Я просила ее отменить фиксацию. После разговора меня действительно отвязали, но другого лечения мне так и не назначили. Когда приступы тревоги и тошноты возвращались, меня снова привязывали к кровати.

По мнению психиатра Данилина, в современных российских больницах фиксация используется не по медицинским показаниям, а только с одной целью — дегуманизировать пациента.

— С советских времен психически больные люди стигматизируются как опасные для «здорового общества», — отметил он.

Проблемы грубого обращения, унижений и отсутствия приватности в психиатрических больницах врач назвал системными. И именно это, по мнению Данилина, — самая главная проблема российской психиатрии.

Кормили в отделении очень скудно. На завтрак обычно давали жидкую кашу, на обед — жидкий суп и второе, вечером — гарнир с редкими кусками тушенки. Еда почти всегда была пресной и выглядела так, будто ее сильно разбавляли водой.

После возвращения симптомов мне назначили аминазин — это нейролептик с широким спектром действия и выраженным седативным действием. Его прописывают при шизофрении, психозах и психосоматических расстройствах, в том числе при тошноте и рвоте. Сначала мне пять дней кололи его внутримышечно три раза в день по 25 мг, затем стали давать в таблетках.

Как я узнаю позднее, в странах Евросоюза аминазин практически перестали назначать из-за повышенной токсичности и большого количества побочных эффектов, там перешли на более современные и безопасные аналоги. Но в Богородском этот препарат считался, видимо, некоей классикой, его назначали почти всем.

Тем не менее, укол помог мне справиться с паникой. Сразу после этого я начала думать, как же мне выбраться из больницы.

Правительство РФ несколько раз пыталось реформировать систему психиатрической помощи. Так, в конце 2020 года был утвержден план мероприятий по ее совершенствованию на 2020–2024 годы. Документ предусматривал развитие амбулаторной помощи, реабилитации, повышение доступности психиатрической помощи и модернизацию службы.

В 2023 году были приняты поправки в закон «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании». Они должны были усилить защиту прав пациентов. В частности, документ закрепил право пациентов без цензуры направлять жалобы в суд, прокуратуру и государственные органы, конфиденциально общаться с родственниками и адвокатами, а также получать информацию о своем состоянии и принятых в отношении них решениях.

Несмотря на попытки реформирования, жалобы на нарушения прав пациентов продолжают поступать. По мнению Данилина, изменению системы мешает недостаток финансирования и сопротивление внутри самого профессионального сообщества.

— Никто из психиатров не хочет заниматься «наукой о душе», все хотят быть психофармакологами и только, — говорит Данилин.

По его словам, фактически в отечественной психиатрии многие диагнозы сводятся к одному подходу — назначению антипсихотических препаратов, то есть нейролептиков, без глубокого анализа состояния пациента.

— Задумываться о том, что происходит с психологией пациента, не просто не нужно — это запрещено. Эта ситуация позволяет врачу удовлетворить свои амбиции, оставаясь практически фельдшером, — подчеркивает Данилин.

Отделение унижений 

«Больше сюда не попадай», — наверное, эту фразу я слышала чаще, чем собственное имя, которое постоянно все забывали то ли из-за действия препаратов, то ли из-за непривычного для российских реалий звучания. Большинство пациенток сочувствовали мне, их поражало и возмущало, что меня отправили в «острое» отделение.

— Такие, как ты, на дороге не валяются. Нашла из-за чего убиваться, — говорила мне Галина Федоровна, когда узнала, что я попала в больницу после тяжелого расставания.

Потом она начинала рассказывать о мужчинах.

— Да этих мужиков как грязи. Они и безруких, и безногих хотят. Им вообще всё равно. У меня любовники были младше меня на двадцать лет.

По словам Галины Федоровны, после выхода на пенсию она некоторое время работала в сексе по телефону — ради денег. Она говорила, что у нее был «очень красивый голос», пока не начала болеть щитовидка.

С ней мы общались больше всего. Почти каждый день она рассказывала о конфликтах с дочерью и зятем, жаловалась на одиночество и бедность. Больше всего Галина Федоровна хотела вернуться домой — нормально помыться, согреться, выпить свои лекарства и перестать испытывать боль при мочеиспускании.

В среднем пациенты проводят в Богородском около месяца. Минимальный срок — три недели. Даже после выписки многих переводят в дневной стационар, чтобы они продолжали оставаться под наблюдением психиатра.

Почти все женщины, с которыми я познакомилась в отделении, лежали там уже не в первый раз — кто-то во второй, кто-то в пятый. Некоторые говорили, что еще год назад в больнице было легче: разрешали чаще выходить курить, спокойно давали кипяток, а санитарки были менее жесткими.

— Сейчас всё стало хуже, — говорила Маша, которая рассказывала, как у нее отказывают руки после многочисленных вязок. — Наверное, руководство поменялось.

Это действительно так. В октябре 2025 года исполняющей обязанности назначали 35-летнюю Ольгу Алексеевну Соколову, в прошлом — судебно-психиатрического эксперта и детского психиатра. На этой должности она сменила Вернидуба Илью Евгеньевича, психиатра-нарколога, который возглавлял «Богородское» последние 11 лет.

Через три дня меня перевели в шестую палату. Там мне наконец вернули личные вещи, и впервые за все это время я смогла почистить зубы и хоть как-то подмыться. Позже мама сказала мне фразу, которую я до сих пор не могу забыть: «Если хочешь по-настоящему унизить женщину — лиши ее возможности ухаживать за собой».

Санитарную комнату пациенткам почти никогда не открывали. Пользоваться ей могли только сотрудники и Карина — 22-летняя девушка из интерната, которая мыла за персоналом полы и меняла подгузники пожилым пациенткам. Остальные набирали горячую воду в ковшик (один на всех) и подмывались прямо над унитазами, расплескивая кипяток на пол и ноги.

Карине разрешали гораздо больше, чем другим пациенткам. Она могла мыть голову, заходить в служебные помещения и забирать порции еды, если кто-то от нее отказывался. За свою работу она получала сигареты и, кажется, была этим довольна.

— Я здесь с пятнадцати лет. То в интернате, то тут. Родители от меня отказались. Я дралась, ссорилась. Мать меня не любит, — рассказывала она.

Именно Карина говорила мне, что я «черножопая» и наваливалась всем телом, когда меня привязывали к кровати. Но после того как меня отвязали и родители начали приносить передачи, ее отношение изменилось. Она стала извиняться и просить еду.

— Я для тебя что угодно сделаю. Проси все, что хочешь. Все мое — твое.

Я делилась с ней едой, потому что понимала: прожить на больничном питании почти невозможно. Но со временем Карина начала требовать все больше. Она высматривала меня в коридорах, заходила в палату и могла просто взять что-то из моих продуктов — даже несмотря на то, что я и так раздавала еду почти всем.

Взамен Карина давала мне сигареты и однажды поделилась прокладками, когда из-за ошибки медсестер мне перестали выдавать противозачаточные таблетки. Началось кровотечение отмены. Из-за эндометриоза я постоянно принимаю оральные контрацептивы — иначе теряю слишком много крови.

Кроме курения и разговоров с другими пациентками в отделении было почти нечем заняться. Из книг я нашла только старый, порванный любовный роман. Но даже ему я обрадовалась.

Еще одной проблемой оказался холод. На улице было около +13 и постоянно шли дожди, а в палатах стоял такой холод, что многие почти не вставали с кроватей. Все выходные я провела под одеялом, пытаясь согреться. Только ко вторнику — перед приходом врача — пациенткам неожиданно раздали теплые штаны.

К этому моменту я уже несколько раз просила о выписке, но каждый раз получала отказ. С врачом пытались разговаривать родители — они приезжали в больницу и просили отпустить меня домой, тоже безрезультатно. Каждый день родители привозили передачи с едой, но продукты доходили не всегда. Иногда сотрудники просто отказывались относить пакеты в отделение — особенно по выходным. Тогда часть еды приходилось отдавать санитаркам: шоколад, конфеты, чай. После этого передачи, как правило, все-таки приносили.

Шампунь и гель для душа я за все время так и не получила. Официально банный день в отделении был по понедельникам. Но в неделю моего поступления помыться я не успела — меня привезли слишком поздно. Следующий понедельник попал на праздник, и банный день отменили. Его собирались перенести на вторник, но в тот день отключили горячую воду. В итоге за десять дней в третьем отделении я ни разу нормально не помылась.

В шестой палате я познакомилась еще с несколькими девушками — 21-летней Женей, студенткой филфака и учительницей английского в средней школе, и 16-летней Наташей, которой через несколько недель предстояло сдавать ОГЭ. Обе, как и я, оказались в «Богородском» будто бы по ошибке.

Женя поссорилась с парнем. Из-за ее тревожности и подозрительности он посоветовал ей «полечиться» — тем более раньше девушка уже лежала в психиатрической больнице, правда, в другом, более мягком психотерапевтическом отделении. Она согласилась, ее так же увезли на скорой, и она попала в острое.

Наташа лечилась в дневном стационаре. Там ей назначили антидепрессанты. Во время одного из приемов девушка расплакалась из-за ссоры с интернет-подругой, после чего ей предложили «полежать» в Богородском. Из стационара ей вызвали скорую и отправили в больницу.

После перевода в шестую палату я начала просить перевести меня в другое отделение — психотерапевтическое, о котором мне рассказывали Женя и другие пациентки. О нем в больнице почти слагали легенды: там разрешали гулять, курить не по расписанию и спать на нормальных кроватях, а не на старых ржавых койках с выгнутыми железными прутьями.

Потом меня вызвала врач, которая была еще выше по рангу. Она же принимала меня, когда я поступила.

— А почему вы хотите перевестись? Вам же здесь так хорошо помогли, — на голубом глазу говорила она.

После этого меня отправили к клиническому психологу. Молодая девушка попросила пройти опрос на уровень психопатизации и нейропатизации, выбрать лишнюю картинку из нескольких изображений, объяснить смысл популярных русских пословиц, назвать сегодняшнюю дату и время года.

Узнав, что меня переводят, Карина расплакалась.

— Что я без тебя делать буду? Здесь не еда, а говно какое-то. Меня тут никто не любит.

На память она попросила подарить ей книгу, которую мне привезли родители, хотя сама ранее признавалась, что читать не любит.

В психотерапевтическом отделении действительно оказалось лучше. Пластиковые окна, свежий ремонт, санитарная комната с биде, постоянный доступ к еде, которую приносили родственники. Порции в столовой были почти в два раза больше, хотя кормили тем же самым. В палатах разрешали пользоваться телефоном, беспроводными наушниками и пауэрбанком — правда, только на коротком проводе. Зарядки и другие длинные провода выдавали по расписанию.

Но даже там оставались свои правила и унижения. Мыться по-прежнему разрешали только раз в неделю. В палатах были тараканы, а санитарки могли накричать за любую мелочь.

На первом же обходе я снова попросила выписать меня. На этот раз мне не отказали, но сказали, что еще неделю придется ходить в дневной стационар — потому что «просто так» отпустить меня не могут. Уже в дневном стационаре я отказалась от дальнейшего лечения и решила продолжить его в частной клинике. Все это время мне продолжали давать аминазин. Слава богу, обошлось без побочек.

Уже в клинике мне поставили диагноз ГТР и сказали, что мое состояние не предполагает лечение в стационарных условиях или госпитализаций.

***

Спустя месяц после выписки из «Богородского» мне позвонила Женя. Там выдают телефоны на 20 минут по четвергам для связи с родственниками. Она рассказала, что ее и Галину до сих пор не выписали.

Автор: Манижа Ибрагимова