«Он хотел знать, явится ли ему убитый после смерти»

— Скажите, а участники войны попадают в рай?

Осенью 2023 года Евгения Лунева, работающая доулой смерти, возвращалась домой в свою московскую квартиру, когда ей позвонила женщина с незнакомого номера и задала этот вопрос. Неизвестная собеседница оказалась матерью российского военного медика, который накануне погиб на войне в Украине. От нее Лунева узнала, что воевать 27-летний Иван Федотов ушел не по своей воле. После школы он хотел учиться на медика, но не смог сдать экзамены — и тогда отец через знакомого раздобыл ему целевое направление, позволившее поступить в военно-медицинский институт. Затем парень устроился на работу в военный госпиталь. Он планировал отслужить положенный срок (целевое направление предполагает, что выпускник обязан отработать у заказчика, по запросу которого он поступил, от трех до пяти лет), а затем уйти из армии и перейти в гражданскую медицину, но не успел. В 2023 году его отправили на фронт, отказаться у него не получилось.

— Я не знаю, — ответила доула на вопрос о рае. — Я правда не знаю. Давайте надеяться, что да.

Евгении Луневой чуть за 50. Она преподает социальную психологию в одном из московских университетов и волонтерит в благотворительном фонде, который помогает неизлечимо больным людям прожить последние дни с достоинством и без боли. Доульство она называет формой служения. Раньше Лунева принимала от подопечных пожертвования — столько, сколько человек мог заплатить. Деньги тратила на собственную терапию и супервизию или переводила фондам «Вера» и «Старость в радость». С семей погибших на фронте она денег не берет принципиально — при этом в последнее время, несмотря на антивоенную позицию Луневой, к ней постоянно обращаются именно такие клиенты.

«Звери неизвестной породы»

Помогать людям готовиться к смерти Евгения начала, еще будучи школьницей. В 13 лет она, как и многие подростки, стала задумываться о жизни. За ответами отправилась к православному священнику Троице-Сергиевой Лавры и спросила, что такое смерть и можно ли к ней как-то подготовиться. Поговорив с девочкой, тот попросил ее навестить тетю Веру — пожилую прихожанку, доживавшую последние недели.

— Я испугалась, — вспоминает Лунева. — Что я, ребенок, могу сказать мудрого верующей всю жизнь женщине, еще и проведшей в молодости 20 лет в советских лагерях?

«Ничего, из того, что ты предполагаешь, тете Вере говорить и не нужно», — ответил ей священник. Тетю Веру не пугала сама смерть, у нее не было вопросов по поводу того, что после, — ее занимало решение насущных вопросов. 

— И она была очень благодарна, — говорит Евгения. — Она тогда сказала, что настолько боялась обсуждать с матерью тему приготовлений к ее смерти, что если бы я с ней не поговорила, то она никогда бы о ее желаниях и не узнала.

В небольшом Сергиевом Посаде оказалось много пожилых прихожан, и священник стал направлять к девушке и других людей. Их разговоры о смерти тоже оказывались предельно земными: платья и костюмы, деньги, вещи, похороны, люди, которых хочется или не хочется звать на собственные поминки.

Когда Лунева выросла и поступила на психологический факультет, она оставила свое прежнее занятие. Да и сами ее отношения с Русской православной церковью со временем разладились. Она «эмигрировала к католикам», но и там в беседах со служителем у нее «сами собой» снова заходили разговоры о смерти. Однажды священник рассказал, что в Польше есть монашеский орден, который занимается сопровождением людей, готовящихся к смерти: «Поезжай, поговори с ними». Лунева действительно съездила, а когда вернулась, «само получилось: пожилые люди из прихода стали передавать друг другу мои контакты, и я снова стала человеком, который говорит с ними о смерти».

После учебы Лунева устроилась преподавателем социальной психологии в один из московских университетов и еще стала волонтером в хосписе: люди, которых она сопровождала, знали, что умирают, и она помогала им подготовиться к этому. Пандемия коронавируса впервые свела ее уже не только с умирающими, но и с их семьями — они находили доулу не в хосписе, а прицельно в интернете, в реестре доул.

— Тогда я встретила много людей, которые потеряли своих близких внезапно и у которых не было сил справиться с проживанием этой утраты самостоятельно, — рассказывает Лунева. — И я стала помогать им в этом.

К примеру, одна женщина после смерти отца призналась ей, что вместе с горем испытывает облегчение: после долгого периода, проведенного на искусственной вентиляции легких, самостоятельный прежде человек мог остаться глубоким инвалидом, и это стало бы мучением для него и семьи.

— Эта женщина очень стыдилась того, что горюет неправильно, — вспоминает доула. — Я не убеждала ее, что она горюет правильно или что нужно это делать как-то иначе, — просто была с ней рядом.

В тот период внимание Луневой начало постепенно смещаться с самих уходящих на тех, кто остается.

В России есть две программы подготовки доул, но самой профессии в официальном классификаторе нет. «Мы звери неизвестной породы», — говорит Евгения. Для того чтобы быть более эффективной для своих подопечных, Лунева отучилась на социального координатора, затем окончила программу Института развития человека, где создан первый в России курс для доул конца жизни и паллиативной помощи.

Еще она пыталась дистанционно пройти обучение в Америке: Луневу приняли в группу польских эмигранток, готовившихся работать в домах престарелых, участницы общались на смеси русского, польского и английского. Закончить программу не получилось: после начала полномасштабной войны Лунева не могла оторваться от новостей и стала пропускать занятия.

Одновременно Евгения сопровождает максимум три семьи. Иногда оказывается достаточно одной встречи; иногда сопровождение длится до полугода. Обычно они созваниваются раз в две недели, но бывает, что утром доула уходит от подопечного, а вечером снова оказывается ему нужна. Однажды она восемь часов подряд помогала семье разбирать фотографии и вещи. После этого родственники сказали, что дальше справятся сами.

Первую встречу Лунева по возможности проводит лично, часто в холле хосписа у кофейного столика, «чтобы в руках у человека была хотя бы чашка и ему было спокойнее». Она представляется, говорит: «Вы хотели поговорить со мной. Я слушаю», — и замолкает, уточняя только, о чем человек хочет говорить: о себе или об уходящем, о памяти или о страхе. Грустно, но факт: иногда людям просто больше не с кем побеседовать.

Умирающие спрашивают, что будут чувствовать, как происходит смерть, что станет с телом. Кто-то рассказывает доуле о своей жизни и о том, чего не успел. Кто-то просит после смерти позвонить определенному человеку и пригласить его на похороны — или, наоборот, хочет удостовериться, что кого-то не пригласят.

Для родных порой невыносимо даже допустить мысль, что их близкого скоро не станет, — не то что обсуждать, как они будут его хоронить. Напуганные предстоящим уходом родственника, они тем более не могут выдержать еще и его страх смерти. Услышав о переживаниях близкого, родные принимаются его утешать, но через несколько минут умирающий уже сам вынужден спрятать свой страх подальше и успокаивать их, уверяя, что «на самом деле всё не так страшно». Общаясь с доулой, умирающий избавлен от необходимости беречь ее чувства. При ней можно бояться, злиться, плакать и отчаиваться в полную силу — не сдерживая собственную боль из опасения, что она окажется невыносимой.

Если человек плачет, Лунева, в отличие от его близких, которым трудно выдерживать собственную беспомощность в этот момент, не спешит его успокаивать. По большому счету, именно в этом ее преимущество. Она может сидеть рядом, держать за руку и молчать столько, сколько человеку нужно. Однажды мужчина стал швырять предметы и кричать: «Почему именно его больше нет?» Доула обняла его за плечи сзади и ответила: «Потому что так случилось». Другого ответа у нее не было.

— объясняет Лунева разницу между профессиями. — Я называю себя проводником боли: могу принять и пропустить через себя ее часть. Это не лечение и не терапия, но я точно знаю, что разделенная боль становится меньше.

«Доула — это костыль»

Первые доулы смерти появились в США 25 лет назад. В 2003 году социальный работник одного из нью-йоркских хосписов Генри Ферско-Вайс подготовил свою первую группу доул — семнадцать волонтеров. Идею он заимствовал у специалистов, сопровождающих беременность и роды: если можно составить план родов, почему нельзя составить план смерти — решить, где человек хочет умереть, кого видеть рядом и какую музыку слышать в последние часы?

Новая профессия возникла как ответ на чрезмерную медикализацию конца жизни. Врачи могли продлевать жизнь, контролировать симптомы и назначать лечение, но умирающему и его близким часто некому было объяснить, как происходит умирание, чего ожидать и как говорить о происходящем друг с другом. В 2015 году Ферско-Вайс стал одним из основателей International End-of-Life Doula Association — INELDA, которая начала проводить обучение в США и за их пределами. Постепенно эта практика стала известна и в России.

При этом общего определения профессии так и не сложилось. Нигде в мире доульство не лицензируется государством, единого профессионального кодекса у доул нет: частные ассоциации формулируют собственные правила и представления о допустимых границах. Зыбкой остается и сама номенклатура. Доулами смерти называют и тех, кто проводит последние месяцы, дни или часы рядом с умирающим, и тех, кто после смерти разбирает с родственниками вещи, готовит похороны и сопровождает их горе. Одни доулы считают своим подопечным прежде всего умирающего, другие включают в работу всю семью и продолжают сопровождение после смерти.

Среди тех, кто проходил обучение в INELDA, есть и россияне. Саша Примакова после начала полномасштабной войны эмигрировала, оставила маркетинговые исследования, которыми занималась около двадцати лет, и стала доулой смерти. За два года она окончила программы INELDA и Вермонтского университета, прошла пять ступеней подготовки в британской организации Living Well Dying Well и теперь работает доулой в британском хосписе St Christopher’s.

Разницу между доулой и психотерапевтом Примакова объясняет через образ костыля. Психотерапия в идеале помогает человеку снова обходиться без поддержки.

— А доула — это и есть костыль, — рассуждает Примакова. У нее нет задачи повлиять на изменение здоровья или состояния человека. Ее цель — сделать так, чтобы человек опирался на нее всем весом столько, сколько ему нужно.

Доула может стать посредником в сложном разговоре с семьей, поправить подушку, разрезать трубочку, чтобы человеку было удобнее пить, отправиться с ним в музей, сходить вместе к врачу и поддержать умирающего после получения результатов. «Я стараюсь принести человеку эмоциональное облегчение», — говорит Примакова.

Правила и границы, которые не должна переходить доула, нигде официально не прописаны. Поэтому каждая доула решает этические вопросы и дилеммы самостоятельно, опираясь, по сути, только на свои собственные ориентиры. Впрочем, Примакова считает некоторые запреты универсальными: нельзя, говорит она, использовать уязвимость умирающего психологически, физически или финансово: принимать дорогие подарки, вступать с подопечным в сексуальные отношения, соглашаться стать наследником.

Лунева тоже определяет границы самостоятельно. Супервизия считается обязательной: она старается раз в месяц посещать групповую, но на индивидуальную у нее сейчас не хватает сил.

«Признаюсь, я не герой»

После 24 февраля 2022 года Лунева, которую война шокировала и возмутила, решила, что не будет работать с погибшими на фронте и их близкими. Ей не хотелось становиться причастной к происходящему даже через помощь семьям. Тогда она надеялась, что война быстро закончится и от нее можно будет остаться в стороне.

Но уже весной 2022 года ей позвонила приятельница и рассказала, что сын ее знакомой окончил автодорожный институт и пошел на год в армию, рассчитывая спокойно отслужить. Однако в первые дни вторжения его отправили сопровождать и обслуживать колонну военной техники, зашедшую в Украину. В марте он погиб.

Родители парня выступали против войны. Они отказались от предложенных военкоматом торжественных похорон, караула и речей о сыне-герое и даже увезли тело сына на семейное кладбище в Пермском крае, «лишь бы военкомат больше до него не дотянулся». Вернувшись в Москву, супруги не могли собрать жизнь заново и хоть как-то примириться с тем, что случилось в их семье. Из-за антивоенной позиции семьи Лунева согласилась помочь и сопровождала родителей около двух месяцев. Супруги, которые, оказавшись в кризисе после потери сына, поначалу думали о разводе, в итоге от этой идеи отказались, продали квартиру и уехали из России. Евгения помогла им найти риелтора и раздать вещи сына. Куда именно уехали родители погибшего, она не знает.

Лунева думала, что этот случай останется единичным, и даже попросила координатора реестра доул публично указать, чтобы семьи военных к ней не направляли. Та отказалась: такое ограничение выглядело бы как публичная декларация антивоенных взглядов доулы и могло бы создать для нее серьезные риски. Тем временем подобных запросов становилось больше. По цепочке к Луневой пошли родители погибших и вернувшиеся с войны люди, которым оставалось недолго жить: «Семьи военных же общаются в чатах, делятся там контактами». То, от чего она хотела отгородить свою практику, постепенно заняло ее почти целиком.

По словам Луневой, семьи погибших солдат часто начинают нуждаться в поддержке после общения с военкоматом, который пытается превратить их мужа или сына в героя, сделать памятные доски, устроить пафосные военные похороны: «Для многих это совершенно непереносимая история». Так поначалу было и семьей Федотовых, которая обратилась к ней с вопросом о рае в 2023 году. Там даже случился внутрисемейный конфликт. Отец считал, что нужно принять хотя бы такую компенсацию за отнятую жизнь. Мать и жена Ивана хотели сохранить память о сыне и муже как о человеке, «причем о человеке глубоко мирном, который был в ужасе, когда началась война», а не как о солдате.

Но постепенно доула стала замечать, что антивоенная семья превращается в провоенную.

— Им было тяжело жить с мыслью, что их сын участвовал в бессмысленной войне и погиб там ни за что, — объясняет Лунева. 

Вскоре двое младших братьев Федотова отправились на фронт «мстить за брата».

В основном Лунева разговаривала с родителями и с одним из сыновей погибшего. Вместе они перебирали его вещи, чтобы часть передать в фонд помощи бездомным «Ночлежка», а еще встречались в парке. Мать Федотова сомневалась в правильности решения своих младших сыновей, но, по словам доулы, всё же была скорее раздавлена горем, чем действительно стала поддерживать войну. А отец Ивана «действительно сильно радикализировался и с каждым разом всё агрессивнее был настроен против украинцев». Лунева продолжала слушать, но начала думать, что ее молчание и само присутствие рядом семья могла принять за одобрение.

— Мне следовало вернуть разговор к их чувствам, предложить вместо мести посадить дерево, отдельно поддержать мать, которая была против дальнейшего насилия. Возможно, поговорить с ней наедине, — говорит Лунева. — Можно было дать братьям контакт, по которому договариваются о сдаче в плен. Но я не решилась. Я признаюсь, я не герой. Мне было страшно, что они поймут, что я против войны, и донесут на меня.

В паллиативной практике молчание считается профессиональным инструментом. Доула смерти Вирджиния Чанг в материале журнала The New Yorker рассказывает, что во время обучения практиковала активное слушание и «безусловное позитивное отношение» Карла Роджерса: это коммуникативная позиция, при которой человека принимают и дают ему устойчивое доброжелательное внимание независимо от того, что он сейчас чувствует, думает или рассказывает о себе. Чанг учили не показывать свою оценку и перед тем, как что-то произнести, спрашивать себя: зачем я это говорю?

В обычном хосписном сопровождении способность не спорить и не высказывать собственное мнение помогает человеку произнести то, что он никому не говорил. Но в ситуации войны, рассуждает Лунева, та же самая профессиональная техника становится опасной. Когда отец погибшего говорит: «Я пойду мстить», молчание доулы может быть воспринято уже не как пространство для размещения чувств, а как подтверждение выбранного им действия. Безоценочное слушание рискует прозвучать как согласие.

Оба младших брата Ивана Федотова погибли в течение полугода. Одну из комнат трехкомнатной квартиры родители превратили в музей: фотографии трех сыновей, награды, напротив — карта боевых действий. Лунева своими глазами видела, как отец переставляет на ней флажки, ходит по школам и рассказывает, что Украина должна быть стерта с лица земли.

Последний раз Лунева общалась с Федотовыми зимой 2024 года. Они обсуждали, что земля мерзлая и поставить памятник будет трудно. Затем родители вступили в патриотическое объединение и стали собирать помощь для фронта. Доула им больше не понадобилась.

Для Луневой это самая страшная из примерно тридцати связанных с войной историй, которые прошли через нее с 2022 года. Ее мучает вопрос, есть ли в том, как развивались события, и ее вина тоже: может ли человек, пришедший разделить боль, незаметно помочь этой боли обрести разрушительный смысл?

На супервизию Лунева эту историю не вынесла: боится подставить семью, если содержание спорных разговоров выйдет за пределы доверенного круга. Рассказала только знакомому священнику. Тот ответил: «Ты слишком много на себя берешь. Не такой уж ты великий регулятор».

Грешники

Одному из подопечных Луневой, назовем его Антоном, было за сорок. Когда-то у него случился рак, затем наступила ремиссия. После операции и химиотерапии осталась инвалидность. Трудился он электромонтажником слаботочных систем, но больше не мог долго держать руки поднятыми и выполнять тяжелую работу. Его почти никуда не брали. Антон чувствовал себя бесполезным для родителей и жены, экономил на еде и одежде. Контракт на войну подписал, по словам Луневой, не из-за убеждений, а из-за денег.

Случаи, когда россияне с инвалидностью по доброй воле идут воевать и даже идут на ухищрения, чтобы их приняли, известны. Осенью 2024 года журналисты писали о жителе Ленобласти с инвалидностью по зрению, который «выгорел на работе и прорвался на СВО». Первоначально военкомат и разные подразделения ему отказывали, но он настойчиво добивался отправки, немного преуменьшил проблемы со зрением и в итоге подписал контракт.

На войне Антон провел меньше полугода, его ранило. В госпитале обнаружили, что рак вернулся. Пока он добрался домой и встал на учет, опухоль стала неоперабельной. Почти полгода он прожил дома в паллиативном статусе, затем переехал в хоспис: из-за онкологического заболевания уже не мог есть. Запретил родственникам приходить, потому что не хотел остаться в их памяти таким.

На последней встрече с Луневой Антон уже очень плохо себя чувствовал. 

У Луневой всё еще вызывает «жесткое неприятие» участие ее подопечных в войне. Но у постели человека, который больше не может есть и боится остаться один, моральное отвращение перестает быть единственным чувством, которое она испытывает.

— Я не оправдываю его и не считаю невиновным, — говорит доула. — Но верю, что вина не отменяет право на обезболивание, поддержку и доброе слово.

С одной из женщин, с которой она вместе училась на доулу и которая позже стала помогать в польском доме престарелых, Лунева перестала общаться после фразы о том, что та не дала бы такому постояльцу обезболивающее и даже хотела бы видеть, как он страдает. Для Евгении отказ в помощи был бы еще одним актом насилия — на этот раз совершенным под видом справедливости.

Впрочем, собственное милосердие Луневой тоже не безгранично. Один умирающий в московском госпитале имени Бурденко осенью 2023 года рассказал ей, как во время зачистки увидел человека в зеленом, принял одежду за военную форму и выстрелил. Подойдя ближе, понял, что перед ним мальчик в зеленой футболке. В последние недели жизни военного мучил вопрос, встретится ли он с убитым после смерти.

— О раскаянии речи не шло, — говорит доула. — Он лишь хотел знать, явится ли убитый ему после смерти, — видимо, чтобы как-то к этому подготовиться.

Мужчине было около сорока. Он лежал в отделении торакальной хирургии, мог говорить, но не мог ходить. Родные его не посещали. Он протягивал доуле влажную подрагивающую ладонь и долго держал ее руку. Ей было неприятно, но отодвинуться казалось нечестным. Она навещала его до перевода в реанимацию.

С другим военным вышло еще хуже. Он объяснял свою месть украинцам дедовщиной, пережитой в советской армии от сослуживцев из Западной Украины. «Этого я уже просто не выдержала, — говорит Лунева. — Встала, извинилась и ушла». Пока собиралась с силами, чтобы к нему вернуться, пациента перевели, а затем подключили к аппарату ИВЛ. Больше они не увиделись.

Ферско-Вайс включил в обучение доул практику life review — «пересмотра жизни». Она основана на концепции психолога Эрика Эриксона и геронтолога Роберта Батлера: в конце жизни человек пытается увидеть свою биографию как связное целое и либо достигает внутренней целостности, либо оказывается в отчаянии, зациклившись на ошибках и несбывшемся.

Мужчина, который спрашивает, встретится ли после смерти с убитым им мальчиком, как предполагает Лунева, возможно, не только хочет получить успокоение.

— Он пытается каким-то образом встроить убийство в историю собственной жизни, — рассуждает Евгения. — А тот, что объясняет месть украинцам давней дедовщиной, вероятно, тоже выстраивает причинную связь, позволяющую ему жить и умирать с содеянным.

Подопечный, который рассказывал Луневой о том, как мстил украинцам за аремейскую дедовщину, хотел поговорить с ней не только о мести. Его волновало, растут ли после смерти волосы и ногти, и еще почему-то, станут ли ему ломать руки и ноги, если тело не поместится в гроб. За рассказом, который Лунева не смогла вынести, оставался человек, боявшийся собственной смерти. «Я знаю, что не должна была исчезать, но тогда не справилась», — говорит она.

Доула смерти Эмма Акер говорит, что в ее работе важна готовность не отвернуться, даже когда ничего уже нельзя исправить. Здесь и возникает ловушка Луневой. Если остаться, сочувствие может показаться прощением, а милосердие — превратиться в согласие с насилием. Если уйти, доула накажет умирающего в момент его наибольшей беспомощности.

— Аморально ли помогать умирать в более благоприятных условиях тем, кто убивал людей? — спрашиваю у доулы Саши Примаковой.

— Я бы хотела поработать в тюрьме, потому что мой опыт подсказывает, что люди, которые прожили несчастливую жизнь, умирают тяжелее. У них больше потребности отгоревать и отрефлексировать это. Поэтому в работе с такими людьми я вижу смысл. Рассчитываю ли я там встретить много — я человек неверующий, но назову их для простоты так — грешников? Наверняка. Считаю ли я человека, который участвует в войне на российской стороне грешником и преступником? Считаю. Хотя среди них может быть и мальчик, которого схватили в метро и утащили на войну. Всем таким мальчикам я советую обратиться в «Идите лесом» и немедленно сбежать.

Примакова признается, что по собственной воле не стала бы сопровождать российского военного. Но как только вопрос перестает быть отвлеченным, ясность исчезает. Что делать, если такой человек уже находится в сопровождении и перед смертью начинает рассказывать об убийствах?

— Если человеку, признающемуся в убийстве, это приносит положительный эффект, он рефлексирует в конце жизни, то я бы не ушла, — рассуждает Примакова, подчеркивая, что в ее случае это пока только теоретическая конструкция. — Необязательно при этом его обнимать. Ему должно быть страшно и сложно после такого ужасного пути, у него должна быть какая-то потребность в осмыслении. Задача доулы в этот момент — не вынести приговор за прожитую жизнь, а понять, может ли ее присутствие сделать конец менее мучительным. Я бы приходила, чтобы дать ему пространство для этого осмысления. Рефлексия вокруг того, что он делал, очень важна. Если бы она происходила, я бы осталась. А если он просто психопат и смакует убийства, то я там не нужна, я бы ушла.

— А уходить этично? — уточняю я.

— Если ты на него смотреть не можешь? Да, — отвечает Примакова. — А этично ли было бы продолжать держать его за руку? Кажется, лучше уйти.

— А если врач уйдет с операции, потому что на операционном столе оказался плохой человек?

— Это не совсем верное сравнение, — говорит Примакова. — Потому что, оказывая психологическую поддержку, ты занимаешься душой человека, и оказывается, что тебе его душа как раз и неприятна.

Сама Евгения Лунева на вопрос, имеет ли право доула выбирать, чью боль разделять, отвечает твердо.

— Да, имеет и должна, — говорит она. — Понимать собственные ограничения важно. Если мне отвратителен человек, я не смогу разделить его боль, я не могу это имитировать. До войны у меня были разные подопечные, в том числе люди с бандитским прошлым, и у меня никогда не было такого, чтобы я сбегала от них. Но сейчас, когда подопечные при мне занимают людоедскую позицию и активно поддерживает войну, я говорю, что заболела, и растворяюсь в пространстве, убегаю. При этом даже в случае работы с людьми, связанными с войной, изначально не знаешь, что перед тобой за человек, какая у него история. Я всех таких подопечных заранее предупреждаю, что у меня есть основная работа и проблемы со здоровьем и в какой-то момент я могу не справиться с сопровождением. Я считаю, что каждый человек имеет право отказаться от того, что ему непосильно. Если оказание помощи разрушает тебя самого, не надо. Если я помогу человеку и сломаю себя, это будет последнее, что я сделала. Зачем?

Замогильный аватар

Война и связанные с ней новые подопечные познакомили Луневу и с новыми способы горевания. Она увидела, что вокруг цифрового возвращения умерших возник целый рынок: на сайтах объявлений предлагают услуги «цифрового оживления» погибших на СВО и обещают скидки семьям участников войны. Как рассказывала Русская служба Би-би-си, члены семей российских военных с помощью коммерческих нейрокреаторов «встречаются» с погибшими в ходе вторжения в Украину, переносятся в окопы и даже «останавливают войну» — чтобы не сталкиваться с необходимостью признавать, что их родственника больше нет.

Одна московская семья, с которой работала Лунева, создала виртуального родственника, 25-летнего парня, погибшего на войне. В модель загрузили фотографии погибшего молодого мужчины, его школьные сочинения, институтские работы, дневники, письма, записи — «буквально всё, что было». Теперь этот аватар отвечает близким от имени покойного. Родственники советуются с ним и добавляют цифрового персонажа в новые семейные фотографии и видео.

— Недавно они всей семьей ходили гулять в парк Коломенское, — рассказывает доула.

По словам Луневой, семья тратит «огромную часть гробовых денег на то, чтобы продолжать развивать этого персонажа».

Перед днем рождения дедушки семья спросила у виртуального внука, что подарить. Модель предложила шахматы. В дневниках сохранилась история о том, как мальчик играл с дедом, выиграл у него ладью и от волнения едва ли не сгрыз ее. Деду, которому уже за девяносто, заказали красивые шахматы в Армении. К подарку приложили открытки от всех родственников, в том числе от погибшего внука; текст за него написала модель.

У погибшего остались вдова и четырехлетний сын. Ребенку показывают нейроотца. Именно девушка, видя, что родители ее мужа не справляются с переживанием потери сына, сначала позвонила Луневой, но со временем стала отстраняться от непрерывного семейного горя; сейчас, как знает доула, у нее появились новые отношения.

Лунева пока не знает, как оценивать такую форму памяти. Раньше живые приходили к умершему на кладбище. Теперь умерший возвращается к ним сам: отвечает на вопросы, участвует в праздниках, дает советы. Технология помогает не расставаться, но вместе с тем лишает семью момента, когда утрату близкого всё-таки приходится признать.

Другая семья, напротив, хочет исключить из памяти последние годы жизни дочери. Их единственный ребенок, женщина старше тридцати, работала кондитером. Однажды ей написал незнакомец, якобы ошибившись номером. Позже оказалось, что он отбывает двенадцатилетний срок (за что, «Новой-Европа» выяснить не удалось). Начались переписка, видеозвонки и поездки в колонию. Когда мужчина подписал контракт с ЧВК «Вагнер», женщина обрадовалась: надеялась, что его помилуют и они наконец будут вместе. Затем он пропал без вести.

Ожидание сменилось ненавистью. Женщина объявила, что будет мстить Украине. Как рассказывали Луневой ее родители, она где-то раздобыла украинский флаг, а затем дома разорвала его и попыталась сжечь в кастрюле. На войну ее долго не брали: не проходила по здоровью и специальности. Ей предлагали работать санитаркой в прифронтовой зоне, но она хотела именно мстить. После каких-то курсов стала, по выражению Луневой, планшетисткой, «наносила цели на карту». Родителям сказала, что будет служить в госпитале. Правду они узнали после ее гибели.

Теперь родители спрашивают себя и доулу, какую дочь им помнить: прежнюю или ту, какой она стала после знакомства с заключенным и его исчезновения. Они хотят сохранить свою девочку и стереть всё нежелательное. К Луневой их привела соседка: жильцы дома уже старались обходить супругов стороной, потому что те рассказывали о дочери одно и то же по кругу каждому, кто оказывался рядом.

В этих двух семьях память движется в противоположные стороны. Одни не позволяют погибшему уйти и достраивают ему новую речь. Другие пытаются вернуть дочь в прошлое, где войны в ее жизни еще не было. И тем и другим трудно принять, что умерший принадлежит собственной биографии целиком — вместе с тем, что родные любили, и с тем, с чем не могут примириться.

«У меня самой это уже не вызывает никакого ужаса»

Раньше Евгения Лунева была уверена, что не может быть такого, чтобы родственники погибшего российского военного действительно им гордились. Она считала, что эта «гордость» не настоящая и просто защищает их от мысли о том, что близкий стал убийцей. Позже поняла: для некоторых это устойчивое мировоззрение, совпадающее с официальным нарративом о войне. 

Одна семья до гибели родственника занималась сантехническими работами при ремонте квартир, политикой не интересовалась. Теперь два брата ездят по школам и вузам, рассказывают о погибшем третьем и агитируют студентов подписывать контракты и доносить на противников войны. Сами они, впрочем, на фронт не торопятся.

Для себя Лунева различает переживание и действие. Если человек говорит, что его близкий погиб, потому что хотел сделать мир лучше, доула может оставаться рядом: в остром горе трудно принять бессмысленность смерти. Но когда героизация превращается в агитацию, зазывание людей на войну или призывы к доносам, доула уходит. Иначе помощь уже не уменьшает боль, а начинает обслуживать то, что ее производит.

Уходит она без дополнительных объяснений. Назвать настоящую причину значило бы открыто обозначить политическую позицию. Лунева не готова встречаться из-за нее с силовыми органами. Другую доулу вместо себя не предлагает: среди ее знакомых нет тех, кто поддерживает войну.

Ее страх основан на собственном опыте. В 2022 году Лунева с подругой, детским психологом, помогала украинской семье с двумя детьми, приехавшей в пункт временного размещения в Подмосковье: искала для них работу и школу, приносила книги на украинском (в 2022 году их еще можно было купить в Москве). Позднее беженка написала на женщин донос из-за их антивоенной позиции — как предполагает Лунева, надеясь благодаря этому остаться в Подмосковье. Сотрудник ФСБ показал им протокол и посоветовал больше не появляться в пункте временного размещения. В другой похожей ситуации подругу стали вызывать на допросы, и после второго она была вынуждена уехать из России.

Поэтому молчание Луневой не всегда означает профессиональную нейтральность в интересах подопечных. Иногда оно банально вызвано ее страхом за собственную безопасность. Но для человека напротив эти причины неразличимы. Он слышит только то, что доула не возражает.

Это беспокоит Луневу. Раз в несколько месяцев она обещает себе, что не будет заниматься сопровождением, пока не кончится война.

— Время от времени ловлю себя на том, что становлюсь как герой той самой притчи про лягушку в кипятке. Лягушку помещают в прохладную воду и медленно повышают температуру, поэтому она не замечает опасности и в итоге погибает. Так и я, — рассуждает доула. — Если в первые дни [после начала войны] меня ужасала каждая новость с фронта, то сейчас я уже совершенно буднично разговариваю с семьей, которая создала в нейросети виртуальную личность погибшего сына. И я на полном серьезе с людьми обсуждаю всё это, и у меня у самой это уже не вызывает никакого ужаса. Время от времени я вздрагиваю и говорю себе: всё, что происходит вокруг меня, не может быть нормой, с этим нельзя смиряться. И единственный способ не привыкнуть и не превратиться в часть этой нормы — прекратить работу.