«Нужно затерпеть»

Маша

Когда началась война, я училась на журфаке в одном из российских университетов. Если раньше к нам в вуз приходили интересные преподаватели, то в 2022 году большинство из них уехали из России, а другие получили статусы иноагентов и больше не могли официально преподавать. Качество образования тоже сильно упало, учиться стало просто невыносимо. Многие мои друзья на тот момент уже уехали из страны. У меня началась дикая депрессия и казалось, что выход был один — уехать.

Один из преподавателей еще до «нежелательности» рассказывал про разные программы и стипендии в других странах, куда можно поступить. Мне очень нравилась идея поступать в Германию в магистратуру. Я начала выбирать программы и стипендии, там было много интересных вариантов, но сейчас я уже не помню, на какие программы планировала. Еще я начала учить немецкий язык, пошла к репетитору.

А потом я встретила парня. И влюбилась.

Парень не любил Германию, как и весь Европейский союз. Он считал, что Европа загнивает, что там всё плохо, и категорически не собирался туда ехать. Впрочем, происходящее в России ему тоже не нравилось: постоянные блокировки, возможная мобилизация и подобные вещи его очень смущали.

Сам парень хоть и с детства жил в Москве, но был армянином. А в Армении можно достаточно просто получить гражданство по происхождению. Вот он и решил ехать туда — ну и я, следовательно, за ним.

Тогда у меня были сомнения насчет отъезда. Появились замечательные подруги в Москве, которые стали для меня опорой. А еще я не видела себя вне России — я точно знала, что хочу писать о своей стране, а как я буду это делать за границей, не понимала. Но всё равно думала переезжать вслед за парнем, потому что очень его любила. Мы поженились, и он стал оформлять документы для получения гражданства, мы постоянно ездили в Армению по бюрократическим вопросам.

Уже в этих поездках я стала понимать, что в наших отношениях есть огромные проблемы. Периодами он становился очень агрессивным, бил вещи вокруг меня, кричал — причиной были совсем пустяковые проступки: то я забыла что-то купить в магазине, то что-то не так сказала. Это происходило редко, и я каждый раз его прощала, ведь он приходил и клялся, что такого больше не будет, что это ошибка, он пойдет к психологу и изменится. Но месяцы шли, он хоть и ходил к психологу, но ничего не менялось.

Помню, что в моменты вспышек агрессии, если мы были не в России, мне было особенно страшно. Я думала, что если мне нужно будет от него бежать, я останусь одна в чужой стране, где ничего не знаю: в Москве же можно было бы хотя бы к подругам на время уехать, а тут — некуда. Меня пугала эта перспектива. Но потом он извинялся, молил о прощении, и мне казалось, что такого больше не повторится, а значит, и бояться нечего.

Потом он впервые меня ударил. Это произошло в России, я сразу собрала вещи, уехала к подругам и подала на развод.

Сейчас мне очень нравится, что у меня происходит в жизни, и я очень счастлива, несмотря на весь пиздец вокруг. Потому что у меня есть любимая работа, хоть и не связанная с гражданской журналистикой, а также у меня есть любимые друзья.

За границей я в принципе не вижу себя. Не знаю, на что буду жить, найду ли работу. А тут я занимаюсь тем, что мне нравится, для чего я приходила в журналистику.

Я не исключаю, что могут случиться какие-нибудь события, которые подтолкнут меня к отъезду. Но это должно быть что-то серьезное: отключение света, тепла, газа на постоянной основе, крах экономики, репрессии за каждое слово. И до тех пор, пока в России не сменится власть, я вряд ли почувствую себя в полной безопасности.

Антон

Я почти всю жизнь прожил в Белгороде и очень люблю этот город: он замечательный, очень красивый и крутой. Это лучший город на земле, я много ездил по России и более классных городов не встречал. Раньше я занимался активизмом, пытался сделать Белгород еще лучше.

Я начал думать о том, чтобы уехать из Белгорода, а также в принципе из России, прямо 24 февраля 2022 года. Может, около 7 утра, может, чуть раньше. Когда начинается война, а ты живешь в приграничье, тебя может вполне задеть этой войной. Что с тобой будет? Умрешь, в лучшем случае ранение получишь. Имущество твое пострадает. И как будто самая логичная мысль в этот момент — это уехать куда-нибудь, где поспокойнее. Но я до последнего все-таки не хотел уезжать даже тогда.

Дома на бумаге для наклеек я писал антивоенные лозунги и ночью ходил расклеивать их по городу. Я старался клеить их так, чтобы не попадать на камеры. Еще иногда кто-то из друзей стоял рядом и смотрел, чтобы по улице никто не шел. Если прохожих замечали, сразу сворачивались.

Но реально первые шаги к отъезду я начал делать только в 2023 или даже в 2024 году. Тогда уже вовсю работали законы о дискредитации, людей сажали за слово «война», за посты, за любую мелочь. Мне было страшно, что найдут и меня.

Самый очевидный вариант для отъезда — это Грузия, потому что это легко, быстро, не нужны визы, да и много знакомых уже там есть.

Казахстан также рассматривал — культура, думаю, у нас похожа, а еще там многие разговаривают на русском языке. Потом про Армению думал — всё по тем же причинам, но еще и потому, что туда можно было уехать без заграна.

И уже в последнюю очередь я рассматривал страны Европейского союза: туда нужна была виза, язык и деньги, чтобы не жить в каком-нибудь лагере для беженцев.

И все же в итоге мы с девушкой остановились на Европе: хотели податься на политическое убежище. Я начал копить деньги, стал собирать документы. Я думаю, у нас шансы на одобрение были 50 на 50. Самое большое, что мы сделали для отъезда, — поженились, чтобы подаваться уже вместе на все программы.

Ни я, ни моя жена не хотели уезжать из страны. Мы постоянно обсуждали, стоит ли ехать — либо же оставаться. Это было уже невероятно нудно. Мы оценивали плюсы и минусы, говорили о том, как мы там сможем жить, как у нас ничего не будет, и придется ли начинать всё с нуля. А потом мы решили: «Да в пизду, нужно затерпеть». Документы, которые мы уже собрали на визу, пусть у нас лежат готовые: если станет сильно хуже, пригодятся. Я до сих пор делаю своей кошке все прививки, которые Европейский союз считает валидными. Ветеринарный паспорт тоже сделан так, чтобы его принимали в Европейском союзе. Это, наверное, последнее, что я делаю с мыслью, что понадобится уехать отсюда.

Мы с ней даже видеться в эмиграции не сможем, как и с другими моими родственниками: старшее поколение не то чтобы в другие страны, они даже из Белгородской области за всю жизнь не выезжали. Вряд ли они даже в Грузию решат ехать. Тем более, это еще и дорого.

Я знаю, что можно было бы уехать, но никак не мелькать в оппозиции, ничего не писать в соцсетях, не говорить о войне. Тогда бы я мог жить где-то за границей и приезжать домой к родственникам. Но в этом случае какой смысл уезжать, если всё равно я буду вынужден молчать?

Сейчас я очень аккуратно разговариваю, ни о каком активизме и речи быть не может, слишком это опасно стало. Даже то, что можно было делать в начале войны, теперь кажется слишком страшным. Я надеюсь, что благодаря этим мерам минимизировал свои риски и могу оставаться здесь спокойно.

Еще с экономикой сейчас большие проблемы: те деньги, которые ты зарабатываешь, абсолютно ничего не стоят, а цены продолжают расти. Наши родители в моем возрасте уже могли начинать копить себе на первый взнос по ипотеке, либо там машины покупать. А я не могу, и это, скорее всего, не изменится в ближайшие годы. Так что я даже не пытаюсь копить. У меня кредиты на десятки тысяч, и я себя никак не ограничиваю: беру новые — на самые абсурдные и необязательные траты. Иду в магазин, хочу сухарики — беру на них кредит и просто надеюсь, что экономике скоро хана, банки рухнут, и мне не нужно будет отдавать долги. Я даже на проценты по займам уже не обращаю внимания — у меня сейчас, кажется, кредиты под 30–40 процентов. Но я работаю в общепите, я физически не смогу столько отдать.

Я понимаю, что в любой другой стране, за исключением еще более бедных, я бы мог накопить на квартиру, купить машину, и это даже не было бы сложно. Я понимаю, что теряю возможность покупать что-то крупное именно из-за своего решения оставаться. Но, если честно, я просто стараюсь об этом не задумываться и пытаюсь кайфовать от жизни в той степени, в которой это сейчас в принципе возможно.

Еще я всё же не уверен, что в целом хорошо жил бы после переезда. Как будто бы, когда ты эмигрант в чужой стране, у тебя нет больших возможностей для заработка, нет прав толком, плохой язык. Да и не уверен, что приживусь там. Если говорить о городах вне России, где я точно мог и хотел бы жить, — это разве что Киев. Я очень его люблю, очень по нему скучаю и жалею, что так немного там бывал, когда имелась возможность. Вряд ли сейчас или в принципе в ближайшее время смогу в него попасть.

За эти годы я редко жалел о своем решении оставаться. Самый сильный момент сожалений случился пару недель назад — я сидел в баре, и там по телевизору играла запись концерта «Би-2»  с оркестром. Я очень люблю «Би-2», а особенно их выступления с симфоническим оркестром. И в тот момент я понял, что, скорее всего, уже никогда не попаду на их концерты, никогда не увижу их вживую. Следующий концерт у них в Париже, билет всего 76 евро. Я почти заплакал, я мечтаю сходить на их концерт, но понимаю, что это невозможно.

Еще я жалею о том, что остаюсь, в моменты новых блокировок. Когда ВПН не работает, когда не проходят звонки в мессенджерах, когда цензурируют или удаляют мои любимые песни со стримингов, когда хочется купить что-то хорошее для дома, но ты знаешь, что та же «Икеа» давно ушла из России. Но это всё не вызывает такой же печали, как концерт «Би-2». Это всё мелочи, но каждый раз так грустно от них.

Честно сказать: всем тем, кто сейчас на моем месте, я бы советовал одно — уезжать, даже не думать. Пока же я остаюсь чисто по фану.

Екатерина

В 2020 году у меня родился ребенок. Ему было два, когда я заметила, что у нас что-то не так. Он не смотрел в глаза, не реагировал на свое имя. У него даже намеков не было на речь. Я приводила его на пару часов в группу короткого пребывания в садике, и уже там мне начали советовать перевестись в другой детский сад, коррекционный. Я не была против, потому что и сама видела, что у нас проблемы — с речью, как мне тогда казалось. Мы начали потихоньку проходить комиссию.

Потом началась война. Я работала в международной компании, нам предложили релокацию. И я прям помню тот конец февраля, тогда зимой очень рано сошел снег. Я шла по этому сухому асфальту, а мой муж говорил: «Ну ты с ума сошла, куда мы пойдем».

И все же мы двигались в эту сторону. К началу марта на руках уже были визы, из Москвы еще летали кое-какие международные рейсы. И примерно тогда же у ребенка был резюмирующий прием у психиатра. После обследования психиатр сказал: «Я, конечно, могу написать, что у него аутизм, но если вам не нужно, не буду».

Я сказала, что не нужно. Глупая была.

После того как более или менее стало понятно с диагнозом, я стала смотреть, как вообще в России обстоят дела с терапией аутизма. И как в тех странах, куда моя компания вывозит сотрудников. Именно так я узнала про АВА-терапию и про то, сколько она стоит. Я чуть не поседела. Я поняла, что с нашими зарплатами за рубежом мы ее просто не вывезем. К тому же в некоторых странах АВА-терапия фактически недоступна.

Вообще, кстати, это интересная закономерность, которую отмечают многие уехавшие, у кого есть дети с особенностями: в России, в постсоветских странах и вообще в странах, склонных к коллективизму, всё сравнительно лучше с АВА-терапией. В Европе, которая ценит индивидуализм, с этим глухо. У них там идут огромные дискуссии, насколько вообще корректно вмешиваться в это особое восприятие мира, и, может, лучше вообще ребенка оставить в своих соплях на всю жизнь. Поставить ему стому, вместо того чтобы учить есть обычную еду. Не развивать навыки коммуникации — и пусть мир сам учится его понимать.

А еще в России у нас свое жилье, поддержка со стороны бабушек, они помогают с ребенком. В эмиграции этой поддержки я бы лишилась.

Мне, конечно, пришлось поменять работу, и сейчас нас обеспечивает в основном муж. Но зато мой ребенок получает самую качественную, современную помощь. Ну и к тому же у нас тут собянинское великолепие: мы ходим в муниципальный садик для детей с особенностями развития, где моего ребенка носят на руках. Мы за это ничего не платим, кроме того, что я иногда благодарю воспитателей. Потом мы пойдем в очень хорошую коррекционную школу.

Нам положена пенсия по инвалидности, порядка 30 тысяч, которые тоже на дороге не валяются. Еще раз в год выдают 80 тысяч на путевку в санаторий. Также мы бесплатно ходим в кучу музеев, даже в крутейшие игровые центры. У нас бесплатный проезд, бесплатная парковка.

То есть с бытовой точки зрения в сравнении с тем, что я имела бы в Европе, это несопоставимый уровень.

Безусловно, меня большие политические вопросы тоже волнуют. И я тоже, как все вменяемые россияне, посыпаюсь пеплом, тоже переживаю из-за невозможности высказать мнение — и так далее. И в другой своей жизни я, наверное, была бы героем на баррикадах. Но в этой жизни судьба моего ребенка меня волнует гораздо больше.

Владислав

Я родом из приграничья. В 2022 году, когда началась война, я как раз заканчивал школу, и самым очевидным вариантом переезда было поступление за границей. Но менять систему подготовки было уже слишком поздно, а времени подождать у меня не оставалось, так как без учебы меня бы точно призвали на срочную службу в армию. В итоге я поступил в Москве.

21 сентября 2022 года я был на первом курсе, шел на пары, открыл телеграм и увидел новости, что началась мобилизация. Тогда я немного серьезнее стал задумываться об отъезде из страны. Когда через несколько дней власти официально оформили отсрочку для студентов во время мобилизации, стало чуть спокойнее. В целом у меня на тот момент целеполагание было: день простоять, ночь продержаться, а дальше будет видно. Я старался не думать наперед.

Мобилизацию быстро свернули, но сразу поползли слухи, что совсем скоро власти начнут новую. Слухи активно подогревались тогдашней украинской администрацией: я прям помню, как перед Новым годом министр обороны Украины Алексей Резников записал видеообращение, что в начале 2023 года в России будет новая волна мобилизации.

После этого, примерно в десятых числах января, я начал собирать вещи, чтобы уехать в Казахстан. Кидал в чемодан какую-то одежду, ноутбук и электронику сопутствующую, наушники, микрофон, зарядки. Я говорил о своих планах соседям по комнате в общаге, они разделяли мой страх, но думали, что смогут отсидеться в маленьких российских городах в случае чего. Москва же от не-Москвы сильно отличается наличием камер наблюдения, которые, как грозди винограда, везде висят тут.

Но прямо посреди этого хаотичного процесса сбора вещей я остановился и решил, что, возможно, такие судьбоносные решения не надо принимать на эмоциях. У меня не было никакого плана, я думал, что разберусь на месте, в Казахстане. Моих накоплений бы хватило на 2–3 месяца, а дальше нужно было бы искать какую-то работу, что тоже выглядело проблематично — таких, как я, там и так полно. Ну и новой мобилизации тогда так и не случилось.

Примерно в 2025 году я подумал, что хочу заканчивать вышее образование за рубежом. Это еще и совпало со внутренней рассылкой нашего вуза, где рассказывали о возможности поступить в Венгрии. Я до сих пор помню, как называлась программа, — Stipendium Hungaricum. Там были какие-то смехотворные выплаты: кажется, 44 тысячи форинтов, что-то около 11 тысяч рублей, в месяц. Но зато бесплатная учеба.

Я решил, что это мой шанс уехать. В обычных книжных магазинах вроде «Читай-города» не продавались самоучители по венгерскому: были по узбекскому, сербскому, да даже по украинскому, но вот венгерского не было. Мне пришлось ехать на Лубянку в «Библио-Глобус», там я купил самоучитель и сборник венгерских сказок. Я даже пару раз открыл эти книги.

Но потом я начал подробнее изучать программу, и по моей специальности были совсем плохие отзывы. Времени на раздумья мало, ведь срок подачи заявок на обучение поджимал. Я остановился и решил, что оно того не стоит.

Но в любом случае, чтобы избежать срочной службы, мне нужно было учиться после окончания бакалавриата. Так что я стал выбирать магистратуру.

Той узкой академической дисциплины, которая мне больше всего интересна, в России практически нет. Я стал искать ее в других странах и нашел университет в небольшом нидерландском городке Утрехт.

Я бросил венгерский и стал учить голландский. Я добавил его в Дуолинго, потом начал понемногу слушать в Spotify всякие подкасты для обучающихся. Сейчас у меня уровень примерно А2, могу базово понимать и что-то говорить. В Утрехте можно было учиться и на английском, но для жизни в стране все-таки хотелось знать местный язык.

Я очень плохо представлял, каковы мои реальные шансы получить грант на обучение, а покрывать это всё из своего кошелька было проблемой.

С самого начала я знал про чуть ли не единственную магистратуру с похожей специальностью в Москве, думал использовать ее в качестве запасного аэродрома, если не смогу поступить в Утрехт. Но в какой-то момент она стала для меня приоритетом.

И что еще больше меня пугало: если я все-таки найду на новом месте какой-то классный коллектив, то уже не захочу возвращаться в Россию, даже когда появится такая возможность. Скорее всего, я буду уже привязан к стране нахождения: у меня там уже отношения начнутся, может быть, даже дети появятся. В какой-то момент я просто осознал, что вероятность такого исхода больше, чем мне казалось на первый взгляд.

Я не могу нести ответственность за себя через 10 лет. Но я несу ответственность за себя нынешнего, за свои ценности и свои приоритеты. А один из главных приоритетов — делать что-то во благо моей страны, я ассоциирую себя с ней. Для меня это очень важно, перспектива полюбить какую-то другую страну и перестать делать что-то для России меня напрягает. Мне все-таки не хочется становиться ни немцем, ни французом, ни англичанином, ни финном, ни кем-то еще.

Так идея поступления в Голландию ушла — я пошел в московскую магистратуру.

Теперь я думаю о том, чтобы съездить в Европу как турист, мне в целом очень интересна эта часть света. Она, как мне кажется, более нам культурно близка, чем все те страны, с которыми наше политическое руководство сейчас пытается налаживать отношения. Они говорят, что наши братские народы — Северная Корея, Китай, Иран и кто-то там еще. Но я так не думаю, для нас ближе все-таки Евросоюз.