«Неконтролируемость разрушений пугает, но высокомерие правительства отталкивает еще больше»

Протесты во Франции не утихают два месяца. Что будет дальше — рассказывает социолог Александр Бикбов

Протест против законопроекта о лицензии на убийство у здания Сената, Париж, Франция. 19 ноября 2026 года. Фото: Julien Mattia / IMAGO / Scanpix / LETA

Уже два месяца продолжаются протесты во Франции. Всё началось с акций школьников из-за нехватки преподавателей и неравноправии в системе образования, затем к протестному движению примкнули люди разных поколений и профессий. Митинги, марши и блокировки учебных заведений проходят каждую неделю, а в крупных городах — еще чаще. В некоторых лицеях и университетах занятий нет больше месяца, в некоторых занятия проходят онлайн. «Новая-Европа» поговорила с социологом Александром Бикбовым, который изучает протестные движения во Франции и в России, о том, каковы социальные и экономические причины недовольства протестующих, кто участвует в акциях, как долго они могут продолжаться и что может уменьшить социальное напряжение. 

Из-за чего протестуют школьники и кто к ним присоединился

— Протесты во Франции продолжаются уже два месяца, если считать с момента первой блокировки лицея в парижском пригороде Кретей. Проблемы, связанные с нехваткой преподавателей, финансированием школ и вузов, старые. Почему протест вспыхнул именно сейчас? 

— Лицейские блокады — почти ежегодная реальность французской образовательной системы. В том числе и протесты против алгоритмической платформы Parcoursup. То же касается университетов.

С середины 2000-х такие протесты стали происходить чаще: тогда приняли ряд законов, которые де-факто превратили бюджетные сокращения в норму. В частности, закон 2007 года об автономии университетов: хотя государственное финансирование сохраняется, после его принятия учреждения должны отвечать за свои бюджетные поступления и расходы. В 2009 году протесты длились четыре месяца.

После двух лет дефицита финансовое управление университетом может перейти под контроль представителя государства. Уже в 2010–2012 годах во Франции было несколько университетов-банкротов, которые Министерство образования выводило экстренными мерами из глубокого минуса.

Более полувека, с 1950-х, государственная доктрина строилась на том, что учреждения культуры и образования в принципе не могут приносить доход, сопоставимый с доходами коммерческих организаций. Но они дают стране знания и компетенции. Доктрина, окончательно оформившаяся примерно к 2010 году, предлагает рассматривать каждое такое учреждение с точки зрения издержек и доходов. И этот тренд сохраняется и даже усиливается сейчас.

Здесь уместно вспомнить о России, где в 2010-м был принят аналогичный закон: политические режимы могут отличаться, но бюджетная экономия подталкивает учреждения к очень похожим мерам. Когда университет самостоятельно управляет бюджетом, его руководство ищет способы сократить расходы. Один из них — чаще нанимать сотрудников по временным контрактам вместо постоянных. Это позволяет дирекции экономить, но делает положение преподавателей нестабильным, а у учеников и студентов чаще появляются «дыры» в программе.

Демонстранты у здания средней школы Поля Элюара в Сен-Дени. Франция. 13 октября 2026 года. Фото: Samuel Sotto / SIPA / Scanpix / LETA

— Поэтому преподавателей не хватает? Из-за того что им приходится работать на временных трудовых контрактах, их не продлевают и сами работники ищут другую сферу занятости?

— Да. Более того, есть разные виды временных контрактов. Сейчас, например, всё чаще прибегают к различного рода стажировкам и дают работникам, в первую очередь молодым, еще меньше социальных гарантий.

Получается ситуация, близкая к российской. Но в России это воспринимается скорее как вынужденная необходимость: до войны лишь независимые профсоюзы и левые активисты критиковали происходящее и организовывали отраслевые протесты. Во Франции работники открыто выражают недовольство при помощи забастовок или на улице. Кроме того, многообразие независимых ассоциаций и профсоюзных организаций с давней историей помогает работникам учреждений объединяться и выступать со своими требованиями. Благодаря межпрофсоюзной координации, политическим левым и ассоциативным гражданским сетям требования отдельных учреждений быстрее становятся частью коллективного протеста.

Часто протесты в разных отраслях уже на начальной стадии взаимодействуют и резонируют друг с другом. В этот раз к студентам и школьникам очень быстро присоединились антифашисты, профсоюзы, пенсионеры, «желтые жилеты», работники государственного и частного секторов.

Чем это похоже на Болотную

— Если сравнить нынешние протесты во Франции с российскими протестами 2011–2012 годов, видите ли вы что-то общее в требованиях, в социальном составе протестующих? 

— Сходство в первую очередь в спонтанности обоих движений. Их организуют не партии, не профсоюзы и не иные большие структуры: большинство участников выходят на улицу из дома и после возвращаются домой. В этот раз во Франции, и особенно в Париже, много веселых, ироничных, издевательских самодельных лозунгов, похожих на те, которыми в свое время пестрела Болотная. Но лозунги отличаются радикально. Если российский протест 2011–2012 года оставался аполитичным и не затрагивал социального неравенства, то сегодня во Франции обилие антифашистских лозунгов, кричалок против богатых, а также очень серьезные требования сокращать социальное и экономическое неравенство.

Митинг на Болотной площади в Москве. Россия. 10 декабря 2011 года. Фото: Dmitry A. Mottl / Wikimedia

Что еще сближает оба протеста — так это разнообразие участников. На Болотной были беспартийные предприниматели, которых замучила мелкая коррупция; люди из правозащитного сообщества и либеральных партий, для которых приоритетом была свобода слова; преподаватели, студенты, деятели культуры, коммунисты, банкиры, рабочие. В интервью, которые я собирал в 2012 году на уличных акциях, водитель трамвая объяснял, как раскрывает глаза на происходящее своим коллегам, а банкир рассказывал о планах создать схему блокады путинских предприятий и банков, чтобы их экономика сжалась и не получала рыночного преимущества. То есть тогда на улицы вышли все, кого не устраивал институциональный порядок в России по самым разным причинам. 

Франция сегодня очень напоминает те протесты по духу, но не по содержанию и не по требованиям. «Мы здесь все вместе против Макрона»: протест стал общенациональным.

Также люди выходят из-за угрозы надвигающегося фашизма, прихода к власти крайне правых. И эти два политических обстоятельства сегодня тесно увязываются: политика Макрона и риск закрепления во власти семейного предприятия Ле Пен. Многолетние бюджетные сокращения привели к обеднению госслужащих и ухудшению условий для мелкого бизнеса, подтолкнули самые разные слои к неверию в институты, моральному ожесточению. А оно, в свою очередь, ведет к крайне правому крену во французском обществе.

— Вы говорите, что среди участников разные взгляды. Но это ведь скорее диапазон от центристов до ультралевых? Людей, которые придерживаются правых взглядов, там вряд ли встретишь. 

— Верно, в протесте много людей левых и левоцентристских взглядов. Это относится даже к школьникам, которые стремительно левеют при первом же столкновении с полицейским насилием. При этом спектр социальной и политической чувствительности далек от четкой партийной принадлежности. Вот я беседовал со стрит-медиками. Среди них есть приверженцы разных взглядов. Одни пришли из-за левых убеждений, считая, что активист должен уметь и это. Другие считают, что это гуманитарная миссия и помогать демонстрантам нужно независимо от политических взглядов.

Я говорил с выходцами из семей, когда-то переехавших во Францию из российских кавказских регионов. По крайней мере один молодой человек из этой компании симпатизировал «старой России», едва ли не монархизму. При этом он стрит-медик на демонстрациях против сокращения социальной помощи и против экономии на образовании.

Протест у здания Сената против законопроекта о лицензии на убийство. Париж, Франция. 19 ноября 2026 года. Фото: Julien Mattia / IMAGO / Scanpix / LETA

При чем здесь Палестина

— На демонстрациях часто видны палестинские флаги. Некоторых представителей русскоязычного сообщества это отталкивает. Но протестующие, с которыми я общалась, говорили, что для них этот флаг — символ свободы. Как бы вы это объяснили? 

— Символом свободы палестинский флаг является для двух основных групп. Первая — левые антифашисты: молодые люди 16–25 лет, а также участники постарше, в том числе вышедшие из радикальных левых и пацифистских кругов. Среди них могут быть и пропалестинские активисты, особенно студенты из мигрантских семей, для кого антифашизм — это в первую очередь борьба с институциональным расизмом. Вторая группа — молодежь из мигрантских семей. Они родились во Франции, и им трудно поднимать свой голос от лица своего сообщества.

Дело в том, что французская республиканская модель не предполагает в отношениях между гражданином и государством посредничества неполитических групп, в частности культурных или этнических. Это восходит еще к Французской революции.

В Англии, например, не проблема сказать «англичанин пакистанского происхождения». Во Франции это не принято, более того, звучит с расистским оттенком.

Когда в СМИ говорят «иммигранты» или «выходцы из арабских семей», это выглядит сильным политическим маркером. В первую очередь для СМИ — так пишут здесь правые или или крайне правые.

Это радикально расходится с российским опытом, где читатели и зрители СМИ привыкли постоянно слышать что-то вроде «лицо кавказской национальности совершило очередное нападение». Многим русскоязычным наблюдателям может казаться, что во Франции просто не хотят говорить о мигрантах из соображений политкорректности. Но здесь действует другая логика: все французы, вне зависимости от происхождения, — граждане Республики, а указание на происхождение указывает на предвзятость в суждении об их действиях.

С одной стороны, такое ограничение призвано защищать людей, например, при рассмотрении заявок при приеме на работу, при поисках жилья, в суде. С другой — существуют неофициальные практики дискриминации, в том числе укорененные в самих институтах власти. Мы видим, кого полицейские в первую очередь останавливают в парижском метро и на протестах: это цветная молодежь, как в Москве или Петербурге.

Молодежь из пригородов, которая сталкивается с ежедневной дискриминацией, не может публично требовать: «Мы из арабских или африканских семей, прислушайтесь к нашему голосу». Как показывает опыт протестов прежних лет, скорее это звучит так: «Мы тоже французы!» Почему «тоже»? Потому что происхождение остается фигурой умолчания в публичной речи, обращенной к Республике. Человек, чьи родители или бабушки с дедушками приехали во Францию из Алжира, может сказать: «Наша семья из Алжира». Но во французском публичном пространстве такие слова следует произносить с большей осторожностью.

Протестующий в маске с палестинским флагом и горящий мусор перед покрытым граффити памятником Людовику XIV в Лионе. Франция. 17 ноября 2026 года. Фото: Abolfazl Salmanzadeh / MEI / SIPA / sCANPIX / LETA

— Потому что они до сих пор чувствуют себя ущемленными?

— Дискриминация во французском обществе, в том числе национальная и расовая, — известный социологический факт. Но сказать: «Меня притесняет полиция, потому что я арабского происхождения», — означает перейти в логику коммунитаризма, которая с точки зрения республиканской модели считается недопустимой. Остается сказать: «Я тоже француз». И это звучит несколько усеченно.

Поэтому один из способов выразить протест против дискриминации и ущемления — солидарность с Палестиной. Для многих молодых людей это не имеет вообще никакой связи с антисемитизмом, это знак сопротивления «белому угнетателю», с которым ассоциируется государственный курс Израиля и США.

Получается сложный узел отношений. Если расширить историческую перспективу, можно вспомнить французских левых, которые поддерживали Мао Цзэдуна в начале 1970-х. Они никогда не были в Китае, и родственников там у них не было. Но они считали коммунистический Китай альтернативой буржуазному капиталистическому порядку.

И здесь я снова хотел бы вернуться к российским протестам 2011–2012 годов на Болотной и на Сахарова. Тогда очень либерально и интернационалистски настроенные участники движения за честные выборы со слезами умиления приветствовали единение всех со всеми — включая крайних националистов под желто-черно-белыми флагами и неонацистов под кельтскими крестами. В тот момент это считалось важным вкладом в единый фронт против Путина: неважно, у кого какие взгляды, главное — мы вместе. 

Тем, кто сегодня возмущен палестинскими флагами на протестах во Франции, можно напомнить, с кем вместе они протестовали на Болотной.

Как будет функционировать государство, если начнется всеобщая забастовка

— Итак, на улицу выходят люди очень разного возраста и из разных сфер деятельности. Можно ли говорить об одном общем протесте или это несколько движений, которые сошлись вместе?

— Это несколько протестов, которые сходятся в тактическом союзе: школьный, студенческий, профсоюзный, левый активистский, профессиональный. Они пересекаются между собой: люди встречаются на ассамблеях в университетах, на межпрофсоюзных совещаниях, на дискуссиях в залах Биржи труда. Между радикальным левым крылом профсоюзов и студенческими движениями существуют связи, возникшие во время предыдущих политических акций.

С таких встреч участники возвращаются к себе в университеты и лицеи, на работу, в сквоты. Среди лицеистов тоже заметно растет политизация: по беседам с участниками митингов видно, что они сначала получают информацию в ютубе и тиктоке, а затем ищут контактов с реальными людьми, с которыми можно что-то обсуждать и координироваться.

Сейчас во многих средах, вовлеченных в протест, есть понимание, что их проблемы невозможно решить, ограничиваясь отдельными заведениями и даже отраслями: образованием, медициной, госслужбой или сферой обслуживания. Нужна более широкая координация. И высшая, в чем-то утопическая форма такой координации — всеобщая и бессрочная национальная забастовка. Любая общенациональная забастовка, а тем более бессрочная, блокирует экономику. Это открывает путь к пересмотру работы политических институтов, а в конечном счете — и самого политического режима, который не удовлетворяет очень многих. И сегодня во Франции вероятность такой забастовки выше, чем когда-либо за последние десятилетия.

Митингующие с французскими флагами и плакатами. Париж, Франция. 30 октября 2026 года. Фото: Christophe Petit Tesson / EPA

— Но это значит, что больницы, например, всё равно будут функционировать в каком-то режиме? Я разговаривала с врачом, который работает в отделении неотложной помощи, и он сказал, что сотрудники подают заявку, а дальше руководство рассматривает, кого отпустить, а кто должен остаться на смене.

— Это всегда очень деликатный вопрос. Обычный протест во Франции очень регламентирован: начиная с уличного митинга, который регулируется законом 1935 года, и заканчивая забастовкой. Этот регламент не позволяет блокировать экономику всей страны.

Общенациональная забастовка — grève générale — предполагает выход за рамки всех условностей и снимает административное регулирование протеста. Во время общенациональных забастовок экстренные службы работают, но в исключительном режиме. 

То есть если в госпиталь поступает человек с ножевым ранением, его принимают. Или если пожар, то пожарные, вероятно, приедут. Но основные отрасли, приносящие доход, обеспечивающие оборот капитала, парализованы.

И это один из главных страхов правительства Макрона и любого другого правительства, находящегося у власти.

— Но это забастовка на один день — или вообще всё останавливается?

— Grève générale — это фактически учреждение нового суверенного субъекта власти. Того самого народа, который выражает свою политическую волю. Можно представить себе воображаемый мир, в котором всё население Франции собирается вместе и что-то обсуждает, чтобы вынести согласованное решение. Но такого не бывает. В рамках же всеобщей забастовки предполагается, что любой человек, коллектив, предприятие могут полностью выйти из отношений экономической зависимости и взаимозависимости. Это означает остановку всех видов деятельности: производства, транспорта, банковских операций, телевещания и так далее.

Это не значит, что прекращается всякая активность. Например, во время всеобщей, по сути, забастовки в 1968 году заводы прекращали работать, на бензоколонки не подвозили бензин, на телевидении отменяли запланированные передачи. Но люди продолжали общаться, принимали решения и даже делали покупки.

— Сложно это сейчас представить. Предполагается, что подконтрольные государству учреждения тоже не работают? 

— Я смотрел министерские архивы 1968 года: Министерства образования, Министерства культуры, Комиссариата планирования. Тогда, во время студенческих волнений, прямо внутри государственных институтов, в коридорах власти, сотрудники проводили генеральные ассамблеи, выходили из министерской рутины и обсуждали пути демократизации работы министерств. Представьте себе, что, скажем, в Кремле или в Администрации президента вдруг начинают обсуждать, как улучшить отношения внутри управленческого коллектива и демократизировать рабочие отношения. Это было бы сопоставимым опытом.

Демонстрация в мае 1968 года против Де Голля. Франция. Фото: AFP / Wikimedia

Сегодня есть сильный запрос на подобный пересмотр привычной рутины, на отказ от существующей системы, которая ввергает всех в столь большой социальный дискомфорт. Протестующие говорят, что не видят для себя будущего.

Как Макрон создал французский «бешеный принтер»

— Эта тревога за будущее связана с политикой Макрона или вообще со всем устройством государства? 

— Макрон внес в происходящее очень ощутимый вклад. При нем произошел качественный скачок в использовании манипулятивных приемов политической борьбы. Хотя началось всё, я бы сказал, еще при Саркози, в середине 2000-х. Многие политики, пришедшие тогда, такие как Рашида Дати или Кристин Лагард, и сегодня занимают важные позиции в политической и экономической жизни Франции и за ее пределами.

Саркози пытался известными нам по российским реалиям способами показать, что он президент-реформатор. Например, он включил в правительство нескольких женщин, пользуясь этим как алиби для своих реакционных взглядов. В их числе была министр юстиции Рашида Дати из семьи арабских мигрантов, получившая блестящее образование. Сам жест освещался многими мейнстримными СМИ: «Ого, женщина из скромной семьи на таком важном государственном посту, формула успеха!» Лишь левые СМИ критически разбирали взгляды Дати, которые были далеки от профеминистских, а часто отдавали социальным расизмом. Например, она выступала за ужесточение наказаний, которое било бы по самым бедным, несколько раз называла бедные кварталы зонами беззакония. 

То есть включение в правительство женщин, в том числе представительниц расиализированных групп, вовсе не гарантирует демократического курса.

Тем не менее при Саркози политические партии сохранялись как структуры представительства. Макрон же попытался сломать это важное для французской республиканской модели измерение: он привлек представителей разных партий в свой блок, предложив сформировать правительство поверх политических различий.

Я бы назвал это корпоративистским подходом: вместо состязательности партий, которые критикуют и дополняют друг друга, создается единая группа — «корпорация Франция» — под президентскими знаменами. Предполагается, что все ее участники вместе работают ради успехов национальной политики и экономики, отказываясь от состязательности.

На деле это привело к тому, что в России называют «бешеным принтером». Только во Франции эту роль выполняет не парламент, а президентский офис. Президент управляет страной в обход избранного парламента при помощи множества указов, что обычно ассоциируется с узурпацией политической власти. Вот этот сдвиг от партийной структуры — правеющей, но всё еще сохраняющей состязательность — к президентской национальной корпорации стал важным и довольно драматическим изменением во французской политике.

Кроме того, этот сдвиг позволил Макрону с помощью чрезвычайных указов продавить целую серию мер по урезанию государственного финансирования, повышению налогов и пошлин, сокращению расходов на здравоохранение и образование. В более традиционной модели партийной состязательности это заняло бы годы, а он форсировал их буквально за несколько месяцев. Поэтому ухудшение ситуации во всех отраслях, прежде всего связанных с государством, стало особенно ощутимым.

Граффити с надписью «Макрон убивает меня». Париж, Франция. 5 ноября 2026 года. Фото: Martin Pope / ZUMA Press / Scanpix / LETA

Почему мирные протесты больше не работают

— Идеи всеобщей забастовки некоторых пугают. Понятно, что в первую очередь крупный бизнес, но и малый тоже. Вспомним протесты «желтых жилетов». Кто-то скажет: «Как же мирный протест?»

— «Желтым жилетам» удалось очень эффективно парализовать экономику Франции. Напомню, что они устанавливали заграждения на французских дорогах и не пропускали транспорт. Да, эти блокады вызвали сопротивление и гнев, в том числе среди владельцев малого бизнеса, которых они тоже затронули. Но в конце концов, как это часто бывает во время транспортных забастовок во Франции, многие проявили солидарность и приняли их как необходимое зло. Правительство подавляло «желтых жилетов» с особой жестокостью — в первую очередь потому, что они нанесли удар по экономике.

Опыт этого движения, студенческих протестов 2021 года против закрытия университетов во время пандемии и других подобных инициатив возвращает на улицу требование всеобщей национальной забастовки. Его сторонники считают, что протест, ограниченный политическими требованиями и согласованными формами, будь то митинг или забастовка, сегодня почти не приносит результата. Череда правительств, начиная с Саркози, научилась игнорировать голос улицы.

И тут важный момент, который так же часто вызывает настороженность русскоязычных наблюдателей. Это образ сожженного и разграбленного города: разбитые витрины, вынесенные из магазинов товары, стены, исписанные тегами. Во время протестного движения «желтых жилетов» люди тоже били витрины, поджигали мусорные баки и машины. Я брал у них интервью буквально в тот момент, когда они это делали. Они говорили: «Нас привыкли не замечать, надо, чтобы нас заметили и услышали».

Сегодня такое действие приобретает почти концептуальный характер, становится частью публичной дискуссии. Я успел пообщаться на нынешних митингах с вполне благонамеренными французами, которые говорят: «Я против насилия, против того, чтобы били витрины маленьких лавок. Но если мы остаемся в рамках разрешенных форм выражения протеста, правительство воспринимает нас просто как вышедших на прогулку младших школьников». 

Дилемма именно в этом. Неконтролируемость разрушений пугает, но высокомерие правительства отталкивает еще больше.

Мне кажется, образованным русскоязычным читателям имеет смысл принять во внимание такое обстоятельство: во Франции пока хватает свободы слова, бо́льший вызов — это растущее социальное неравенство, которое правительство считает нормой. И, если участники российской «Белой ленты» изобретали новые яркие формы выражения, которых тогда не было в политическом репертуаре российского протеста, французская изобретательность сегодня захватывает те сферы, до которых у российских протестующих пока еще не доходили руки. Они изобретают способ сделать протест эффективным экономически.

В этом смысле расходятся сами векторы французского «шумного» и российского «законного» протестов. Давайте вспомним выступление Алексея Навального на Болотной в декабре 2011 года. Он тогда воскликнул: «Ну что, пойдем на Кремль?» — и получил в ответ очень громкое: «Бу!» Больше Навальный не ставил вопрос, идти ли на Кремль.

Французская ситуация в каком-то смысле противоположная. Призывы оставаться законопослушными не работают, потому что все предшествующие годы и даже десятилетия люди следовали правилам протестного выражения мнения — и раз за разом обнаруживали, что их не хотят услышать.

Как протестующим не навредить самим себе

— Если преподаватель несколько месяцев участвует в протестах, он сильно теряет в зарплате?

— Да. Именно поэтому преподаватели и университеты прибегают к разным способам компенсации. Участие в забастовке сопровождается вычетом из зарплаты за каждый рабочий день. В зависимости от месячной ставки это может быть от 50 до 150 евро в день. Для госслужащих со скромным достатком даже недельная забастовка, не говоря уже о нескольких месяцах, — это очень серьезный вызов.

Сейчас преподаватели пытаются договориться с администрацией о том, чтобы часть дней протеста всё равно оплачивалась. И тут многое зависит от настроя администрации и от договоренностей в разных заведениях. Кроме того, преподаватели, профсоюзы, студенты создают копилки солидарности: работающие люди понемногу отчисляют деньги в фонд помощи бастующим или участникам протестов, чтобы компенсировать их добровольную экономическую жертву.

— Насколько это распространено?

— Довольно широко. Понятно, что сейчас, в контексте обеднения во всех отраслях, это может быть не так эффективно. Например, в 2021 году такие копилки были в университетской среде одним из заметных и обнадеживающих способов поддержать продолжение протеста.

— Я еще слышала о такой форме блокады: учебный день начинается, но во время обеда университет блокируют. Преподаватели работают, часть студентов идет на пары, другие бастуют. Такой гибридный вариант.

— Это делается для того, чтобы не наказывать самих себя. В 2021 году, например, во время протестов была забастовка научных журналов. Целый ряд журналов после согласованного решения вышел с белыми страницами. Это был сильный публичный символический жест. Однако от такой меры страдали в первую очередь те, кто только появился на рынке академической конкуренции: молодые исследователи, старшие студенты, докторанты. 

Для зрелого исследователя, с большим списком публикаций, не так важно, будет одной статьей больше или меньше. А те, кто ждал своей первой серьезной публикации, оказались наиболее уязвимыми.

Та же дилемма возникает при блокировке собственного учреждения. С одной стороны, это очень сильный символический, да и не только, акт. С другой — забастовка затрагивает студентов, которые пришли за знаниями, пропускают несколько месяцев или семестр и могут не получить оценок, необходимых, например, для поступления в магистратуру. Или молодых преподавателей, которым потом придется наверстывать пропущенное: на них ложится основная административная нагрузка по возвращению учебных заведений к обычному рабочему ритму.

Поэтому в рамках любого протестного действия, претендующего на всеобщность, сохраняются формы сотрудничества и компромисса, которые позволяют, что называется, не стрелять себе в ногу. Или хотя бы сделать так, чтобы последствия этого выстрела не были катастрофическими.

Французские студенты, учителя и другие работники сферы образования проводят марш во время национального дня протестов, требуя улучшения школьных условий. Париж, Франция. 10 ноября 2026 года. Фото: Firas Abdullah / EPA

Всеобщая национальная забастовка и переход протеста в активную повстанческую, революционную фазу, о которой мечтает часть нынешнего движения, предполагают в том числе блокировку государственных учреждений: уже не только своего рабочего места, а, например, министерства, правительства или Елисейского дворца. Такие попытки были и во время нынешнего протеста, и во время движения «желтых жилетов», в 2011 году о них грезили некоторые российские оппозиционеры. И хотя революционные тактики не универсальны и далеко не всегда осуществимы, они задают крайнюю точку отсчета — предел протестного движения, когда оно покидает рамки согласованной модели.

Где взять деньги, если во Франции бюджетный кризис и огромный госдолг

— До выборов осталось полгода. Можно ли представить, что протесты продлятся всё это время?

— Можно. Французская политическая жизнь знает движения, которые длились несколько месяцев. В 2021 году протесты продолжались с переменной интенсивностью около четырех месяцев. В 2008 году тоже. Сегодня вопрос скорее не в том, продолжатся ли протесты до выборов, а приведут ли они в Елисейский дворец команду, которая сможет предложить условия социального контракта, способного компенсировать наиболее тяжелые последствия политики предыдущих лет. Например, увеличить бюджет образования, вернуть часть персонала в больницы и расширить социальную поддержку для граждан Франции. Это, скажем так, оптимистичный минимум, который участники протеста часто связывают с приходом к власти крайне левой «Непокоренной Франции».

Сегодня протестующие надеются на то, что кандидаты не смогут игнорировать улицу. В самом деле, и крайне левые, и центристы, и крайне правые уже высказались о своем отношении к протестам. Но люди, живущие в представительной демократии, понимают и другое: приход к власти того или иного кандидата не гарантирует, что голос улицы затем станет частью политического курса. Именно поэтому лицеисты уже отвергли обещанные Макроном решения как неприемлемые: ведь отказ от принудительного и плохо работающего механизма Parcoursup, донабор учителей и решения других проблем отсрочены до 2027–2028 годов, когда у власти будет совсем другое правительство.

— Если госдолг составляет примерно 119% ВВП страны и казна пуста, откуда брать деньги на социальную поддержку? 

— Казна Франции не пуста. Множество стран десятилетиями процветают с огромным госдолгом. И это не только «всемирные бедные», но и такие экономические гиганты, как США и Япония. Часть госдолга, которая иногда называется хорошей, — это инвестиции в новые технологии, инфраструктурные проекты, зеленую энергетику и даже в образование и здравоохранение, которые обеспечат экономический рост несколько финансовых циклов спустя.

Проблема сегодняшнего французского госдолга в том, что больше половины его держат внешние кредиторы, вложившиеся в гособлигации Франции, и это несет потенциальный риск кризиса лояльности.

Кроме того, выплаты по ним составляют сумму, сопоставимую с бюджетом образования. И даже несмотря на то, что французское правительство прямо нарушает европейские экономические нормативы, санкции против него пока не введены. То есть речь идет о потенциальных рисках, а не реальном финале истории.

Вопрос, откуда брать деньги, конечно остается в центре экономической дискуссии. Ответ со стороны левых экономистов состоит в том, чтобы снизить финансовые льготы для крупных корпораций и повысить налоги на сверхбогатых, а также повысить налоговые сборы с международных коммерческих гигантов. Правые экономисты возражают, что все эти меры приведут к эмиграции крупного капитала, и призывают к сокращению поддержки тех экономических групп, которым некуда бежать из Франции, то есть большинства работников и безработных, среднего и малого бизнеса.

Протестующий с французским флагом во время шествия студентов, учителей и других работников образования во время акции с требованием улучшения условий в школах. Париж, Франция. 10 ноября 2026 года. Фото: Firas Abdullah / EPA

Бюджетный кризис, который во Франции сопровождается протестами, не исключителен для одной страны, он имеет структурный и глобальный масштаб. Глобальный — потому что затрагивает все страны Евросоюза и большую часть мировой экономики. Структурный — потому что вызван согласованным политическим выбором, который национальные правительства долгие годы вырабатывали совместно в международных органах и комиссиях.

Наиболее проницательные эксперты указывают, что разрешение такого кризиса и отказ от продолжающегося переноса финансового бремени на тех, кто и так находится в трудном положении, лежит в сфере международной регуляции, в частности, банковской сферы и автоматизированного труда. И это выводит нас на иной уровень противостояний и борьбы интересов.

Любые попытки национальных правительств всерьез пересмотреть текущие правила игры, относящиеся к схемам финансирования и государственных расходов, будут решаться уже не в противостоянии со школьниками и антифашистами на улицах своих городов. Решение находится в столкновении с крайне прагматичными международными группами давления, коммерческими и банковскими. Полагаю, рано или поздно это напряжение выйдет из тени кулуарной политики, став предметом политики публичной. Только тогда можно будет всерьез обсуждать источники поддержки населения в условиях одновременного сокращения реального труда и роста корпоративных доходов.

Почему Макрон подавляет протесты и кому это поможет на выборах

— Что сейчас, до выборов, помогло бы снизить социальное напряжение, если не деньги? 

— Возврат к демократическому диалогу. Открытие неманипулятивных консультаций с широким кругом оппонентов, от лицейских представительств и гражданских ассоциаций до профсоюзов и левых объединений. Впрочем, репутация правительства сейчас такова, что любое предложение подобного толка будет звучать как манипулятивное.

Дело в том, что во время протестов «желтых жилетов» Макрон уже инициировал народные встречи, со сбором предложений, добросердечными обещаниями и нулевым результатом. Подобные встречи и консультации с меньшей помпой проводились и позже, включая текущие протесты. Результат оставался прежним, а полицейский произвол лишь усиливался.

Даже институт мягкой консультативной власти сегодня, к сожалению, скомпрометирован. Обещания создать новые рабочие места в будущем по понятным причинам тоже звучат не очень убедительно. 

Именно поэтому у нынешнего правительства главными остаются два инструмента мгновенного действия, на выбор или в комбинации: деньги и репрессии.

— По прогнозам, на выборах состоится битва между «Непокоренной Францией» Жан-Люка Меланшона и «Национальным объединением» Марин Ле Пен и Жордана Барделла. Почему тогда Макрон так заинтересован в подавлении и сдерживании протестов, если у его последователей, как кажется, не так много шансов победить?

— Одно из самых простых объяснений, которое порой можно услышать на митингах: Макрону всё равно, потому что он уходит. По Конституции он в самом деле должен уйти и, скорее всего, уйдет в крупный транснациональный банк или в наднациональный регулятор, то есть в финансовую сферу, из которой он, собственно говоря, и вышел. В этом случае его интерес — обеспечить себе комфортные макроусловия для будущей работы.

Трудно судить, сделали ли уже расчеты аналитики Всемирного банка, банка Ротшильда, где работал Макрон, или Европейского банка реконструкции и развития по тому, выгодно ли им будет работать со страной, которая окажется под управлением крайне правых. Если честно, я сомневаюсь, что такая ситуация отвечает интересам крупного международного капитала. Хотя даже в этом случае последствия для банковского сектора могут быть вовсе не такими катастрофическими.

Марин Ле Пен, кандидат от ультраправой партии «Национальное объединение» на президентских выборах во Франции в 2027 году, посетила выставку «Сделано во Франции» в выставочном центре Porte de Versailles. Париж, Франция. 13 ноября 2026 года. Фото: Christophe Petit Tesson / EPA

Опыт Италии показывает, что после прихода к власти крайне правые достаточно ограничены в свободе маневра. Многие ожидали, что приход Джорджи Мелони на пост премьер-министра будут сопровождать не только жесткие антимигрантские меры, но и суверенизация банковской системы, и попытка добиться автономии от евростурктур. Но оказалось, что процедуры европейской бюрократии, сложившиеся за предыдущие десятилетия, достаточно эффективно ограничивают стремление итальянского правительства действовать независимо от Брюсселя и оно в целом соблюдает общеевропейские правила.

У Франции как второй экономики в Европе, очевидно, чуть больше аргументов на международном рынке и тем более внутри Евросоюза. Но всё равно не настолько, чтобы новый президент — будь он крайне правым или крайне левым — мог полностью пересмотреть правила игры, отменив европейскую регуляцию банковской сферы и всей экономики.

Впрочем, этот сценарий редко становится предметом дискуссии. Чаще французские наблюдатели отмечают, что Макрон дискредитирует крайне левых и помогает крайне правым, чтобы во втором туре голосования — уже не в первый раз в истории Франции, — сжав зубы, граждане отдали свои голоса правому центристу, отбросив крайне правых как большее зло. 

Многие полагают, что эта игра вышла из-под контроля и крайне правые получили гораздо больше преимуществ, чем рассчитывал Елисейский дворец.

В самом деле, они успешно увлекли часть французских обывателей, обещая жестко подавлять протесты, высылать опасных мигрантов, усилить контроль за образованием. Но полагаю, что такие обещания в меньшей степени отвечают настрою благонамеренного французского центриста. Ему ближе текущая формула безопасности: «Те, кто хочет законно выражать мнение, продолжать протест, имеют право на свободу слова. Но мы будем жестко останавливать крайние проявления и присоединение к протесту деструктивных сил». Именно эту линию Елисейский дворец проводит сегодня вместе с МВД.

Правоцентристская стратегия, предлагаемая Макроном и его условными наследниками — Эдуаром Филиппом, Габриэлем Атталем, — направлена скорее на то, чтобы разделить французское общество, а не очистить его разом от всех «опасных элементов», как предлагают крайне правые, смешивая в одну кучу мигрантов, крайне левых, мусульман и даже некоторых центристов.

Идеальная формула, которую правый центр предлагает благонамеренному французскому обывателю, — отделить «хороший» протест, который остается в законных рамках, от «дурного», который деструктивен и мешает французскому обществу и французской экономике. Ту же логику применяют к иммигрантам и политическим активистам. Я полагаю, что перед выборами право- и левоцентристы будут всё сильнее делать акцент на безопасности и на разделении «хороших» и «плохих», в противовес обещанию крайне правых жесткой рукой выдворить всех неугодных.

Попытки текущего правительства ослабить крайне левых и снова выйти на выборы против крайне правых, обращаясь к «добропорядочной Франции», могут оказаться проигрышной тактикой. Но не потому, что в этот раз крайне правые могут выйти победителями. А потому, что несправедливое подавление протеста, официально замалчиваемое и всё же такое очевидное полицейское насилие, а также вхождение в политическую жизнь молодого поколения избирателей приведет к победе крайне левых, то есть Меланшона и «Непокоренную Францию». И это станет самым серьезным тестом для левых на реальную альтернативу, которая не останется лишь программным обещанием.

Столкновения митингующих с полицейскими во время демонстрации против высокой стоимости жизни. Бордо, Франция. 24 октября 2026 года. Фото: Guillaume Pinon / EPA