«Люди побаиваются, не признаются, что у них тут кто-то близкий лежит»
После запрета «Мемориала» за крупнейшим в Коми захоронением политзаключенных ухаживает только одна женщина-сторож. Ее сил недостаточно: кладбище зарастает
На кладбище первого советского «особого» лагеря в поселке Абезь, за Полярным кругом, в ста километрах от города Инта, покоятся более 1600 политических заключенных. Это одно из двух массовых захоронений в Коми, имеющих статус объектов культурного наследия. В день памяти жертв политических репрессий «Ветер» рассказывает, в каком состоянии находится кладбище, почему люди боятся признаваться, что здесь похоронены их родственники, и куда делись волонтеры, долгие годы приезжавшие сюда и помогавшие ухаживать за могилами.
Запретная зона
В 2024 году на кладбище советского Особого лагеря № 1 («Минеральный») в поселке Абезь появились две пожилые женщины. Они приехали из Калмыкии в поисках могилы брата своей мамы. Его искали больше полувека, в том числе через телепрограмму «Жди меня». Их дядя — 21-летний учитель математики — ушел на войну в 1941 году, а когда вернулся — попал под депортацию калмыков. Куда его отправили, родственники не знали.
— Они очень долго его искали. Через сообщества, через передачу. Потом им прислали письмо [из МВД], что он похоронен здесь, под таким-то номером. У него даже сохранился колышек на кладбище, — рассказывает «Ветру» специалистка по охране экспонатов Абезьского историко-мемориального комплекса Наталья Ивановна (сама она называет себя сторожем кладбища). — Они приезжали, проводили обряд, службу за упокой. Потом прислали табличку, мы ее устанавливали сами. Они были очень благодарны, потому что у них это был единственный продолжатель рода.
Абезь — поселок на 300 жителей между Интой и Воркутой. Здесь есть пять улиц, почта, школа, администрация и памятник неизвестному солдату. Одна из комнат почти пустой школы выделена под музей ГУЛАГа. Гостей встречают красные транспаранты: «Ударный труд — путь на волю!» и «Лагерный срок — процесс радикального социального перерождения». Здесь же кирки, фонари, лопаты, колючая проволока и знаки «Запретная зона» и «Вход воспрещен».
Наталья и экскурсовод Александр проводят туры по музею (вход 400 рублей) и кладбищу — там на площади в четыре гектара похоронены более 1600 политзеков, погибших на стройках угольных шахт в середине прошлого века. Кладбище номерное, то есть большинство похороненных здесь не опознаны, а лишь имеют у изголовья номер, который им присвоили органы НКВД.
— В основном кладбищем интересуются туристы, которые спускаются с гор [Приполярного Урала]. Есть люди, которые не признаются, что у них тут кто-то близкий похоронен. Говорят, будто дальние какие-то родственники. Побаиваются, наверное. Сейчас такая обстановка, политика.
«Мемориал»-то закрыли (в 2021 году российские власти ликвидировали это международное историко-просветительское и правозащитное общество, а в 2026-м признали движение «экстремистским». — Прим. ред.), — рассуждает Наталья.
Наталье 70. Она родилась и выросла в Абези. Работала бухгалтером в сельсовете, а когда его закрыли, пошла на полставки в Интинский краеведческий музей — в 1990-х он открыл в Абези филиал для изучения номерного кладбища. Наталья помнит бараки, оставшиеся от ликвидированного в 1959 году лагеря. Говорит, в детстве обходила стороной местное кладбище: взрослые пугали, что там похоронены заключенные. А кто такие заключенные? «Это нехорошие люди», — объясняли ей.
40 граммов мяса
«Минеральный» (или Особый лагерь № 1) — один из двенадцати особых лагерей в СССР. Они создавались по указу Сталина для «опасных государственных преступников»: шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов и белоэмигрантов. В «Минеральном» содержалось до 28 тысяч заключенных, почти половина из которых — участники «антисоветского подполья» из Западной Украины и стран Балтии.
«Очевидно: не одна смена зэков погибла на Инте, могильник был просторный. Бывало, по четырнадцать часов кирковали в тундре без всякого костра в самый лютый мороз. Без всякой обогревалки, их начали заводить только после смерти Сталина», — рассказывала в своих мемуарах поэтесса-эмигрантка Лариса Гениюш, получившая 25 лет лагерей за «измену Родине» и «помощь международной буржуазии».
Лагерь в Абези был переполнен, поэтому между нарами в бараках ставили дополнительные щиты — получалась одна сплошная кровать, и зэки спали бок о бок. «Ночью поворачивались на другой бок все одновременно — было так тесно, что иначе не повернуться»,
— писала Гениюш.
В лагере находились карцер, столовая, продуктовый ларек, баня и дом младенца. В последнем содержались дети заключенных, родивших от конвоиров, вспоминала грузинская активистка подпольной организации «Смерть Берии» Коммунелла Маркман, отбывавшая 25-летний срок в Абези: «Детей в детском доме держали три года, потом куда-то переводили. И начинался кошмар: матери плакали, кричали, бросались на проволоку».
Подъем: в 4:30, отбой — в 21:00. Тем, кто выполнял рабочую норму, выдавали 800 граммов хлеба, 25 граммов сахара, 40 граммов мяса, 700 граммов картофеля и 125 — макарон. В случае невыполнения нормы граммовка сокращалась вдвое.
Наталья Ивановна вспоминает, что заключенные иногда приходили в дома к местным и просили еды.
— Ну, люди в Коми многие не знали русского языка. В деревне у них самих особо хлеба не было в то время, — отмечает она.
Люди под номерами
В охране лагеря служили от полутора до трех тысяч человек. В их числе — местные жители. Им предписывалось обращаться к зэкам по номерам.
«Какой-то майор долго крутится возле нас, потом спрашивает у меня, смогу ли назвать его национальность. Я коми, говорит, видите, какие мы теперь стали, а какие были! Да, говорю, были вы оленеводами, людьми, и край ваш дорог был вам, а теперь здесь сплошной страшный лагерь, и вы куда хуже, чем были, нелюди, способные за деньги или муку продать любого несчастного, что решился бы отсюда бежать... Он замолчал и отошел», — писала Гениюш.
Коммунелла Маркман рассказывала, что номера у зэков были везде: на бушлате, на халате. Их старались украшать. «Рисовала их Людочка, заведующая культурно-воспитательной частью. Наши девочки постоянно несли ей что-нибудь вкусное, чтобы она нарисовала номер покрасивее. Сначала женщины на номерах вышивали цветочки, но начальник отряда Поляков у нас был злющий и свирепствовал, если хоть один цветок видел», — говорила она.
После смерти Сталина заключенным объявили, что снимают с них номера и разрешают писать родным каждый месяц, — до этого «особым» разрешалось отправлять только два письма в год. «Некоторые пищали, от радости плакали, славили партию. Я злорадно заметила, что довели людей до того, что уже некому им писать и что даже номер нам носить не тяжело», — писала Гениюш.
К середине 1950-х многие зэки попали под амнистию. Комунэллу Маркман освободила комиссия по пересмотру дел в 1956 году. Срок Ларисы Гениюш сократили до уже отбытого — восьми лет. Ее приговор так и не отменили: до конца жизни она не приняла советского гражданства, сохраняя паспорт Чехословакии.
Тела в воде
В 1990-х два сына литовского генерала Ионаса Иодишуса, погибшего в «Минеральном», попытались найти его останки. Они вскрыли шесть могил, но так и не нашли отца.
— Они хотели его прах увезти. Большую делегацию привозили из Прибалтики, священников, врачей, которые могут определить, чьи останки. Не смогли найти. Решили поставить памятник: мы его называем разорванный крест, — рассказывает Наталья. — Иной раз на день памяти жертв политических репрессий мы не можем попасть на кладбище, потому что выпадает очень много снега. Мы доходим только до этого памятника.
Как отмечает Наталья, очень много людей приезжают на могилу философа Льва Карсавина. Высланный из России на «философском пароходе», но арестованный в 1949 году в оккупированной советскими властями Литве Карсавин погиб в абезьском лагере от туберкулеза в 1952 году.
— Там кладбище необъятное. Чтобы вы понимали, раньше рыли ров, туда скидывали людей и ставили просто колышки, — объясняет «Ветру» экскурсовод Интинского краеведческого музея Елена Столбова.
В самой Инте остались и другие захоронения ГУЛАГа. Какие-то из них застроены домами. Некоторые тела заключенных не успевали похоронить.
— В 1930-х годах, когда строили мост, людей складывали вдоль берега: зимой многие умирали от цинги. А весной вода поднималась, и тела уносило, — поясняет Елена.
В Коми более 70 захоронений жертв политрепрессий, следует из данных Министерства культуры Республики Коми. Два из них — номерное кладбище «Минерального» лагеря («Минерлага») в Абези и Загородное кладбище в Ухте — имеют статус объектов культурного наследия и охраняются государством. Остальные частично застроены либо находятся под присмотром волонтеров. На большинстве кладбищ никаких работ по уходу и поддержанию порядка не ведется. За пятью из них — в том числе за номерным кладбищем в Абези, «восточным» кладбищем жертв тоталитарного режима в Инте и захоронениями в воркутинском поселке Юршор — ухаживали волонтеры «Мемориала» до ликвидации организации российскими властями.
Доски и поросль
Сегодня кладбище «Минерального» лагеря — это сотни почерневших металлических и деревянных колышков с номерами. Большинство из погибших так и остались на погосте безымянными. Замену деревянных колышков на металлические в Абези раньше вели волонтеры «Мемориала», продолжает Наталья. Сегодня этим никто не занимается.
На ее плечи легла хозяйственная работа: летом она борется с молодой зеленой порослью, чтобы дорожки не зарастали, а также пытается найти доски, чтобы починить прохудившийся мост. Зимой работа останавливается, так как кладбище засыпает снегом, чистить его некому.
— Там канава большая, через нее мост. Его построили в 2000 году: положили трубы, на них бревна, на бревна доски. Они, естественно стареют, постоянно ломаются. Года два назад я просила администрацию, обещали дать новые доски, так никто и не дал. Мы собирали их, можно сказать, из своего огорода. А это необходимо, потому что на следующий год опять будет делегация — там юбилейный год у Карсавина (145 лет со дня рождения и 75 лет со дня смерти. — Прим. ред.), — описывает ситуацию Наталья.
Наталья обратилась в детско-молодежное «Движение первых», но в Абези в старших классах учится слишком мало детей. В Инте идея никого не взволновала.
— Я хотела «Движение первых» привлечь, детей из 10 и 11 классов из Инты, но сложно их привезти сюда, нужно разрешение на провоз детей по железной дороге. Проблема, короче. Кладбище не сказать что заброшенное, но какие-то нужно проводить работы. В этом году очень много было комаров, мошки, что-то делать было очень сложно, — отмечает Наталья. — А кто нам будет оказывать помощь? Раньше приезжал «Мемориал». Сейчас этого уже нет. И другие, как говорится, задачи.
В центре Инты есть водонапорная почти готическая башня из красного кирпича — один из символов города. Ее построили заключенные по проекту ссыльного шведа Артура Тамвелиуса. Сегодня внутри находится музей политрепрессий. В нем экспонаты: шахматы, которые делали заключенные, вышитые салфетки, рисунки Комунэллы Маркман и письма Льва Карсавина. Как рассказали в музее, раньше из этих экспонатов к 30 октября готовили выставки. Сейчас отмечать день памяти жертв политрепрессий «запрещено в связи с [политической] ситуацией».
Автор: Юлия Куликова