«Мы выжили, и надо учиться дальше»
Как работает украинский «Дом героя», где реабилитируют бойцов, потерявших конечности на фронте. Репортаж Дмитрия Дурнева
По словам президента Владимира Зеленского, к августу 2026 года не менее 400 тысяч украинских бойцов были ранены во время войны с Россией. В Украине уже сейчас думают о том, как помогать этим людям, вернувшимся с фронта с тяжелыми травмами и потерянными конечностями, встроиться обратно в мирную жизнь. Одна из попыток сделать этот путь легче — стартовавший в Ивано-Франковской области под патронажем общественной организации «Элеос Украина» «Дом героя», пространство для перенесших ампутацию бойцов, где им дают временный приют и компетентно помогают подготовиться к гражданскому быту. Специальный корреспондент «Новой газеты Европа» Дмитрий Дурнев провел в «Доме героя» один день.
«Кто свой, кто не свой — не разберешь»
Микола курит на веранде и в задумчивости треплет свою куксу. По-русски это, по идее, называется «культя», но в моем понимании культя — это что-то такое округлое, плотное, а у моего собеседника именно кукса: мягкая, в шрамах, она болтается под его рукой ниже левого колена и явно раздражает своего хозяина.
— Неудобно мне с ней в протезе, не хочу вот это всё: мять ее там, тренировать, мучиться… Надоело! — доверительно говорит мне Микола. Он мой земляк: родился в Торецке (тогда еще Дзержинске) Донецкой области, где в 1989 году убило при аварии в шахте его отца. После этого мама Миколы вывезла детей на свою родину — во Львовскую область, потом семья почему-то переехала в Полтавскую и жила там. Обо всём этом Микола вспоминает с неохотой: мама и брат уже умерли, с женой давно развелся, семьи нет, дома того — тоже.
Воевал Микола в знаменитом 225-м штурмовом полку в Курской области — завез на своем боевом багги (это такой легкий внедорожник) группу бойцов на позиции и по возвращении с боевого задания наехал на дрон-ждун на оптоволокне: так и потерял ногу.
— Багги мой не уцелел. Всё подо мной вырвало полностью, днище, сиденье оторвало и меня вместе с ним выкинуло. [Россиянин] прозевал, поздно поднял этот FPV[-дрон]: если бы чуть раньше, то мне была бы хана. А так он поднимает, а я на него тут наезжаю, и он под ногами у меня взрывается… [Багги] же ничем не защищен, — рассказывает боец, зримо жалея свою бывшую машину.
По его словам, после ранения у него «всё было хорошо».
— Год, пока в госпитале лежал, мне без 90 тысяч два миллиона гривен заплатили (около 40 тысяч евро. — Прим. ред.), всё как на фронте, с боевыми! — говорит Микола, мимолетно улыбаясь.
— Но оказывается, когда денег больше, ты всё себе покупаешь получше сразу, ну и… Ни о чём не жалею. Хорошо пожил!
Сейчас социальные работники «Дома героя» оформляют Миколе выплаты на жилье: возможно, хватит на какой-то домик в селе или квартиру типа той, где он живет сейчас, — кто-то из друзей дал ему ключи от однокомнатной квартиры умершего отца. Сегодня туда поехал его однополчанин Гриша и пропал: не отвечает на звонки.
Гриша с Миколой был в одной учебке и потом в одном полку, а в Курской области попал в плен.
— Они несколько суток не спали, заняли блиндаж и поставили часового, который всё же немного спал до этого, — а он, гнида, тоже заснул. Разбудили их сапогами [россияне]! — скупо рассказывает о судьбе побратима Микола.
Я приехал в «Дом героя», чтобы поговорить с этим Григорием. Он был гражданином России по рождению, но рос, по словам друзей, в Конотопе и с началом войны пошел защищать Украину. Как мне рассказывали, в его электронном приложении «Дия» упоминания о российском паспорте оставались, а когда именно он получил украинский, никто толком не понимал. Мне хотелось расспросить Гришу и проверить гипотезу, что обмены — процесс не юридический, а понятийный: возможны любые комбинации, в том числе вот такие — Украина забирает любого защитника, независимо от паспорта.
Проверить гипотезу не получилось. Гриша в депрессии, не особо хочет с кем-либо общаться. Пропал без связи, потом, уже после моего отъезда, появился, но привез с собой какое-то наркотическое вещество. В «Доме героя» можно всё, кроме наркотиков и насилия, так что пространство Григорий тихо покинул.
Григорию в российском плену отняли обе ноги — это факт. Он утверждает, что отняли, потому что считали россиянином, чтобы не ходил этими ногами «убивать своих», — и отправили на обмен, потому что никто не верил, что он выживет. Эту историю мне пересказывают и Микола, и социальный работник Галина.
— Времена такие, что кто свой, кто не свой — не разберешь, — добавляет она. — У нас в шелтере в Маняве (село в Ивано-Франковской области. — Прим. ред.) была женщина, которую [на оккупированной территории] изнасиловал дээнеровец, а потом спас другой дээнеровец. Они вот для нас свои еще или чужие?
Галина в «Доме героя» — социальный работник, а Микола и Григорий — подопечные. Придумали «Дом» в общественной организации «Элеос Украина» — это такой православный аналог католического «Каритаса», только с поправкой на украинские обстоятельства. «Элеос» осуществляет социальное служение рядом с Православной церковью Украины, а ее основатель и руководитель, отец Сергий Дмитриев, на момент нашей встречи в феврале был еще и советником украинского министра по делам ветеранов Натальи Калмыковой. Тогда, зимой, он и рассказал мне об идее открыть проект для помощи ветеранам, возвращающимся к жизни после тяжелых ранений и ампутаций.
— Нам как-то позвонили из больницы, они выписывали десантника с 80-й бригады, ему некуда было идти, он фактически оказался в тот момент на улице — был вечер, — вспоминал Дмитриев. — Мы быстро нашли ему частную клинику, чтобы он где-то мог провести ночь, а потом уже начали искать жилье, помогать. Понимаешь, есть много бойцов, ветеранов после тяжелых ранений, у которых дом остался на оккупированной территории или какие-то другие обстоятельства: вот он выходит из армии и… Он не «безхатченко», у него всё есть — зарплата, выплаты, пенсия назначается, но вот сейчас, конкретно сегодня, ему некуда пойти! Ему еще нужно время, чтобы все эти выплаты оформить, найти новое жилье, а пока где-то временно пожить, приспособиться к новой жизни ветерана…
Или вот другая история, которую описывает Дмитриев: у ветерана есть квартира в Киеве, но она на 22 этаже, а дело происходит зимой:
«А он без ног, а в городе блэкауты, нет света, отопления, лифт не работает — и боец фактически заперт, нет же никакой пока инклюзии повсеместной. И это тоже наш человек!»
— Я еще с 2014 года хотел что-то такое открыть, — рассказывает отец Сергий. — Я был в таких Домах в Штатах и в Англии: их там называют по именам конкретных воинов. А у нас война всё длится, герои наши множатся. Потом придет время, и мы в честь наших имен будем что-то делать, а пока вот пилотный проект — просто «Будинок героя» («Дом героя». — Прим. ред.).
«Мы тут для того, чтобы каждый себя нашел»
По словам Дмитриева, на осень 2025 года существовала статистика, что таких героев с ампутациями у Украины около семи тысяч человек. Сейчас ситуация могла измениться — как уже изменился министр по делам ветеранов: Наталья Калмыкова ушла 16 июля, когда случилась отставка всего правительства. «Дом героя» к тому времени был куплен, отремонтирован, подготовлен для жизни людей с ампутациями и работал уже больше трех недель — в тишине, в селе Лисец под Ивано-Франковском, но рядом с областным городом с больницами и реабилитационными центрами. От смены министров эта работа никак не зависит: проект работает на деньги правительства Германии.
К тому моменту, как в «Дом» приехал я, в нём жили пятеро ветеранов (при максимальной нагрузке могут жить восемь). Это интересное продуманное пространство, полностью подготовленное для жизни людей на колясках: с пандусами, широкими проемами дверей, функциональными кроватями, спортивным залом, автоматизированной кофемашиной, библиотекой и просторной кухней.
Сюда могут приходить, вернее, приезжать на коляске и местные ветераны. Люди живут свою жизнь: днем ездят по всевозможным медицинским и реабилитационным центрам, получают свои физиотерапевтические процедуры, рядом идет неспешный невидимый бюрократический труд — сотрудники занимаются оформлением всех необходимых выплат и документов. «Дом» — не медицинское учреждение, но с парнями работает постоянный психолог, социальные работники заступают на суточные дежурства, а вот повара в штате нет: бойцы должны готовить себе сами, вместе, в сотрудничестве — это тоже часть реабилитации.
Я попал на пересменку. Сдавала пост моя землячка Светлана, такая же, как я, ВПО («временно перемещенное лицо» — так на официальном языке зовут вынужденных переселенцев): уехала из Донецка, долго трудилась в социальном центре «Элеоса» в Краматорске, эвакуировалась оттуда с дочерью совсем недавно, теперь снимает жилье в одном из сёл рядом и работает в «Доме героя». Сменяла ее та самая Галина из Манявы — до недавнего времени она работала там в шелтере «Элеоса» для женщин, переживших сексуализированное насилие на войне, теперь приезжает на суточные дежурства сюда.
— Работы много, — рассказывает Галина. — У человека могут быть не оформлены какие-то льготы: может, нужно собрать документы для программы «єОселя» (государственная программа доступного кредитования жилья. — Прим. ред.), может, трудоустройство необходимо. Мы тут для того, чтобы каждый себя нашел!
Общаться с журналистом ветераны не обязаны — только если захотят. Я просто приехал пожить с ними рядом один день. С утра большинство бойцов находились на выезде в городе, здесь был только Антон (имя по его просьбе изменено), парень нестандартный для этого места: он из Ивано-Франковской области, у него есть родительская хата, сохранились все социальные связи — но в сельском совете знакомая посоветовала «Дом героя» как временное пристанище, пока идут физиопроцедуры в больницах Ивано-Франковска. Антон попросил его не снимать — но по душам поговорить согласился.
Он тоже оказался моим условным «земляком»: ранение получил в Донецкой области, держа оборону под Часовым Яром, рядом с Краматорском. Он из «бусифицированных» — его мобилизовали через два дня после 27-го дня рождения (в 2023 году это была нижняя возрастная граница призыва, сейчас мобилизуют с 25 лет), на блокпосте, когда их строительная бригада выехала на объект. Прошел боевую подготовку в родной области, о том, что воевал, не жалеет: знал, что так и будет, готовил себя морально к службе, но вот к такой мобилизации не готовился — говорит, что вопросы к тем людям в форме у него остались.
Антон всё время нянчит свою правую ногу: она у него есть, но многократно перебита осколками.
— Ранение мое было возле Богдановки — это рядом с Часовым Яром — в ночь с 11 на 12 февраля 2024 года, — рассказывает он. — Выходили мы на позицию так: нас везли на машине, а потом идти нужно было два километра — один по посадке и один по чистому полю. Посадку мы прошли нормально, знаете, как говорят, — смехуячками. А вот поле нужно было перебежать, потому что если не бежать, то мы у [россиян] были как на ладони: они видели, сколько людей заходит, какая между ними дистанция, — но им было невыгодно пускать ракету на одного человека. Когда перебежали две группы, пошли и мы — вся наша группа, 12 человек, забилась в один блиндаж. И нас начали бить со всех сторон, брали в такое кольцо. И на меня FPV-ишка скинула «морковку» в виде выстрела из РПГ: мой побратим стал двухсотым, а я — тяжкий трехсотый. Вытащили меня спустя 12 часов, раньше было никак.
Антон всё время размышляет: как так получилось, что при круговой обороне он занял позицию по направлению к своим, в какой момент он поменялся с побратимом местами — и погиб в итоге не он, почему так?
Он не особо общается с односельчанами, не хочет, не понимает тех, кто не воевал, не готов встретиться с «ватниками», боится нанести кому-то неадекватному травму.
— Врачи говорят, что нужно время и больше реабилитации — нога как каблук, пятку не чувствую, — продолжает боец. — Когда она на земле, я вроде ее чувствую, а вот при ходьбе ступней не руковожу. Вот врач, когда работает на массаже, я его руку чувствую, кроссовок если сейчас снять и на землю ногу положить — я тоже что-то почувствую, а так — нет. Перебило тогда всё, вены из ноги, как сопли, торчали…
«Или будете в заднице, или в полном шоколаде»
Время идет, мужчины собираются в «Доме», возвращаются из города. Днем запланирована групповая терапия с психологом. Меня тоже приглашают за стол, уже засыпанный причудливыми картами с неясными рисунками. Мужики неспешно разговаривают о своем: о способах варки взрывчатки на позициях, о бомбах, растяжках, о самых невероятных навыках, которые им подарила война и армия.
— Это не тренинг сейчас у нас, это такая встреча, чтобы у нас была лучше атмосфера, мы больше знали друг о друге и наше сообщество было комфортным, удобным, — поясняет психолог Марьяна и предлагает каждому рассказать о своем позывном. У нее самой позывного нет, и ей его тут же дарят: Белоснежка — при восьми потенциальных гномах.
— Меня сразу наградили позывным Сомик, у меня он и на КАМАЗе был — сам купил наклейку и сам приклеил, — говорит один боец. — Ловить рыбу я не люблю, если что.
— Меня зовут Галина, — представляется медсестра: высказываются все по кругу, и мужчины, и сотрудники. — Позывной у меня, может, есть: девичья фамилия у меня Шевчук, одна фамилия на всех, на всё наше село была…
— Так и будем тебя называть по позывному — Бджола (Пчела. — Прим. ред.)! — тут же говорит один из бойцов, и становится немного понятно, почему позывные в армии возникают так быстро.
— Почему Бджола? — удивляется Галина.
— Так Шевчук похоже на Шершень — оно ж близко! — отзывается боец без ног.
— Ну, спасибо, что не Оса, пусть будет Пчелка-работница, — отвечает Галина. — Мне интересно работать с ветеранами, надеюсь, с Божьей и вашей помощью у нас тут всё получится!
Следом приходит черед Миколы.
— Мой позывной с детства пошел еще — Фикса, — рассказывает он. — Сейчас уже зубов нет, а я всё еще Фикса: коронка у меня была у одного из первых в 1990-х годах. Хотя в батальоне, когда спрашивали, есть ли свое прозвище, то я хотел себе Кипеш, потому что кипешной я был всегда. Но в штурмовых свой Кипеш уже был, и вернулся ко мне позывной из детства.
Дальше приходит моя очередь, и я рассказываю свою историю: я работал в оккупации для «Радио Свобода» с псевдонимом в честь умершего дядьки Александра Исака. От него ничего не осталось, кроме памяти: детей нет, умер раньше матери, дом после ее смерти достался в наследство мне, как дача. Только что в нём в Краматорске жили ребята из 93-й бригады. «Холодный яр», — понимающе отзываются ветераны: так эта бригада официально называется — в честь исторической местности, известной своими повстанческими движениями.
— Я Сирко, — подхватывает Сергей с покалеченной рукой. — С первого [боевого] выхода пришли и мне сказали: «Будешь Сирко!». Мы были в лесу, у нас была группа минирования: где прорыв, мы выдвигались и минировали всё. Как нам сказали: «Или будете в заднице, или в полном шоколаде!» Получилось и не так, и не этак. Роман был мой друг, жили всегда в одной комнате, где б ни селились — он мне и придумал этот позывной, комфортно мне с ним вполне.
Сергея ранило 15 мая под Константиновкой — теперь у него вместо руки обрубок, пальцев нет, а из остатков ладони хирурги слепили культю с чем-то вроде отставленного толстого отростка в виде своеобразного большого пальца в сплошных шрамах. Сирко — это в честь легендарного козацкого атамана, про которого рассказывает уже Микола Фикса:
— Он с зубами родился, его убить хотели, а сказали, что нельзя, что он этими зубами врагов грызть будет! С ним никто не дружил в детстве, в те года, если кто рождался с зубами, считалось, что от дьявола. Его козаки, как шли через село, не захотели брать, сказали, чтоб сам шел, — он их обогнал по плавням, первым пацаненком дошел до Запорожской Сечи. У нас командир полка был с позывным Сирко и рассказывал нам свою родословную, она с тем Сирко связана.
Сергей Сирко, он раньше жил в Славянске, а учился в институте физкультуры, продолжает свою историю: в 2022 году их учили минному делу три дня, а потом отправили на боевое задание — когда вернулись, преподаватели удивились: «Мы думали, вас нет уже», а их приехало четверо живых. Потом уже Сирко и его напарники сами им рассказывали, как вести себя с минами: «Теория у них была, а практика вся у нас».
— Я уже в армии учился паять, прокладывать линии, работать со взрывчаткой, — вспоминает Сергей.
— Мы как-то приехали в лабораторию, а они мину топором рубают! Я говорю: «Пацаны, вы хоть бы резиновые перчатки надели, голыми руками мнете ее!»
Мы ж тогда уже учились, уже знали, что вся взрывчатка — это соли тяжелых металлов, ты ее в руки взял и уже не смоешь — и потом со временем печенка, почки, сердце [начнут сбоить]… А они мины топором рубают — пыль поднимается, ты ее вдыхаешь.
Парни оживляются и рассказывают о минировании тел убитых побратимов: при зачистке их нельзя переворачивать самому, нужно делать это крюком-«кошкой». Микола Фикса достает из кармана щеголеватую карманную кошку с кожаным ремешком, которая наверняка хорошо поработала на своего хозяина. Он показывает ее с гордостью: куда тросик вставлять, куда пойдет дополнительная деталь, чтоб получилось четыре зубца, которые хорошо захватывают любую растяжку…
— А у меня два позывных было: от одной бригады и от второй, — вступает еще один боец. — «Борода» — это от 42-й бригады досталось, а «Мустафа» — это мне 5-я штурмовая дала. Мы когда ходили на штурм, платками заматывались, как мусульмане, рубашками, арафатками — все, как моджахеды, бородатые, отсюда и позывные вроде «Чечен». И пошло-поехало, сам черт не брат. Ходили через [российские] позиции вроде расслабленные, автоматы на плече, стволом вверх, как у себя дома: входили в блиндажи и зачищали всех. Никаких ленточек там красных, желтых, за своих чтобы принимали.
«Если жизнь — это путь, то где я сейчас?»
— Наш мозг очень пластичный, и любое обучение, которое мы проходим в жизни — это создание новой нейронной сети, — мягко вступает в разговор психолог Марьяна. — Мы не можем изменить прошлое, но мы можем научиться получать новый опыт, который в этой новой жизни вам поможет. Вы все были на войне, получили невероятный опыт, были в условиях, в которых людская психика быть не должна, но главное задание нашей психики — сделать всё, чтобы выжить! И мы выжили, мы тут, и нам надо учиться дальше — там, где уже нет фронта, постоянной угрозы, где нужно учиться новым навыкам, чтобы жить дальше.
К веранде подъезжает электрическая коляска с мужчиной без обеих ног, отсеченных на разных уровнях. Над ним дружно шутят: «А слабо по ступенькам заехать! Ты ж заезжал, мощность колымаги позволяет!»
Василий Васильевич (так зовут местного ветерана-гостя) отшучивается, пеняет Миколе, что тот свою машину посреди двора бросил, надо было объезжать. «Я ж не думал, что ты на своей “Тесле” сюда сегодня приедешь!» — отшучивается одноногий Микола.
Василий тут же приглашает его на рыбалку: местная больница с помощью Лисецкой администрации на следующий день устраивает развлечение для ветеранов на берегу пруда с бограчом (такой густой закарпатский суп) и шашлыком.
Марьяна мягко, бесконечно терпеливо, возвращает всех к столу. Каждый должен подумать: «Если жизнь — это путь, то где я сейчас?», вытянуть одну из метафорических ассоциативных карт — и рассказать другим, что он видит.
Микола тут же тянет и видит самоубийцу, который готовится куда-то прыгнуть. У Василия Васильевича на карте — женщины, которые боятся насилия: «Страх, ну, что их побьют. Понимаете?» — поясняет водитель «Теслы». Я на своей карте вижу шизофрению у художника: изображен мужик в джинсах и кроссовках, но с узлом на палке за спиной, словно на дворе XVII столетие.
Мужики понимающе кивают: журналист, похоже, тоже с поехавшей кукухой. Им пока хорошо и всё понятно: все вокруг свои, они в пространстве, где их уважают и любят. Идет какая-то новая, самостоятельная жизнь без подразделения, формы, еды по расписанию, а еще — без рук или ног, с пока непривычными протезами. И жизнь эта, наверное, будет долгой. И другой уже не будет.