Ложь о Чернобыле уничтожила СССР

Усатенко вспоминает, как он, уроженец Харьковской области, уже состоявшийся профессионал с большим организаторским опытом предупреждения аварий в энергетике, человек семейный, отец двух сыновей, осенью 1987-го вдруг стал ликвидатором последствий Чернобыльской аварии. (В 1987-м основные усилия были направлены на сооружение объекта «Укрытие» над взорвавшимся энергоблоком и ремонтные работы.) Если в двух словах, повторно в советскую армию, на военные сборы («срочку» Владимир Усатенко отслужил с 1968-го по 1970-й), его призвали как специалиста нужного профиля: в «ликвидаторском» строю на ЧАЭС давно ждали пополнение. Но в военкомате сообщать о Чернобыле как о месте службы не спешили. Примерно по такой же схеме отправляли и в Афганистан… Довезли до одного населенного пункта на Харьковщине, потом самолетом до другого, уже в Киевской области. И вот пожалуйста, новая жизнь — старшина ремонтной роты инженерной воинской части, расквартированной возле села Рудня-Ильинецкая Чернобыльского района.  Хотя Усатенко ждала лишь отчасти организаторская миссия. — Солдаты в роте самые разные, от учителей до трактористов, — вспоминает Владимир Иванович. — Разместились в палатках. И фактически сразу — на ЧАЭС, на третий действующий энергоблок, что-то отбивать молотками как строители. То есть задачи, не связанные непосредственно с энергетикой. Смотрю, в машзале персонал работает в полном беспорядке, спотыкаются о кабели, и так дальше. «Да я за такое на электростанции головы бы поотрывал, — думаю. — А тут атомная после страшной беды, и всё равно бардак!» Рота приезжала на станцию в военной форме. Переодевались в АБК-2 (административно-бытовой комплекс). Из защиты — халаты и респираторы «Лепесток». Основная задача — не заблудиться в помещениях и не потерять своих, потому что вокруг очень много народу. — У каждого из нас индивидуальный дозиметр, — замечает Усатенко. — После «промокашки» (помещения, где дозиметры полностью выводят на ноль) согласно с выписанными нарядами слушаем, что должны сделать. Например, цементный раствор носить или воду в мешках…  — То есть? — Плотные полиэтиленовые мешки с водой. Пока дойдешь по запутанным коридорам с переходами, где торчит арматура, кто-то непременно мешок зацепит — и полилось… Я только молча удивлялся, чем мы занимаемся. Команды отдавали сотрудники Минсредмаша (центральный орган государственного управления СССР, осуществлявший функции по управлению атомной промышленностью и обеспечивающий разработку и производство ядерных боеголовок. — Прим. ред.). Основное распоряжение повторяли всё время: «Ничем не интересуйтесь, оно вам не надо!» — Как и где вы питались? Это были «чистые» продукты? — В расположении части, обычной солдатской едой. И покупали еще в военторге печенье и конфеты. Потому что иногда возвращаешься после смены, замешкавшись, а в столовой уже всё съедено. Помню случай, когда офицеры, которые почему-то не ездили на атомную вместе с солдатами, вытащили из нашего ящика в палатке всё сладкое: закуски не хватало им, что ли? В части, кстати, был корабельный радиометр в единственном экземпляре, неизвестно откуда взявшийся. Иногда мы сверяли данные с показаниями станционных дозиметров. Но самым объективным показателем изменений состояния здоровья стал страшный кашель. Ночью просыпаешься от того, что захлебываешься кашлем. И все в палатке точно так же. Бронхи поражали горячие микрочастицы, на сленге атомщики называли их «шитики»...  Потом нам велели обустраивать определенные проходы на минусовых отметках — уже под реактором четвертого взорвавшегося блока, — продолжает Усатенко. — Сооружали желоба с настилами, чтобы по ним могли перебираться через строительные конструкции. Группа, которую я возглавлял, называлась «13-К», Тринадцатый киевский полк. — Как выглядел производственный процесс? — Ну, один человек бежит, кладет доску, другой ее гвоздями быстро приколачивает, и так дальше. Три минуты всего длилась смена. Возвращались снова через «промокашку» и душевую. — Много радиации набирали за три минуты? — Достаточно. Тем более дозиметры нам выдавали хитрые, «слепые», поскольку показывали только в той будке, где сидел представитель Минсредмаша, который заносил данные и очищал замеры. Он же сразу видел, если цифры выше обычного: «Где лазил?» Я всё время напоминал своим солдатам: «Не надо так, сожжете себя очень быстро». Просил, чтобы ни в коем случае ничего не поднимали, не брали «на память», «удивить домашних и друзей». И контролировал, насколько была возможность, чтобы солдатам не добавляли опасных задач. Владимир Усатенко вспоминает дальше: — В очередной раз приезжаем на станцию. Нас пропускают прямо в одежде, в которой были: «Поднимайтесь в комбинат специальных строительных конструкций!» А в это помещение, соседствующее со взорванным четвертым блоком, еще никто ни разу не входил. Причем загнать туда собираются батальона три, и многие уже поднялись. Не знаю, что за ЧП у них тогда случилось. Поднимаемся. Смотрю, ходит только один минсредмашевец с дозиметром. Обычно они проводили разведку и готовили нам рабочие места. А тут никто не готовил и, соответственно, не давал карту загрязнений. «Ну и сколько здесь нам находиться?» — спрашиваю. «Есть приказ — два часа», — отвечает. Ну, я уже не новичок. Отобрал дозиметр у этого хлопца, померял сам. И скомандовал: «Всем немедленно назад, вниз!» Солдаты стали спускаться. Тут летит какой-то высокий чин: «Кто позволил вывести ликвидаторов отсюда?! Вы сами должны для себя разведку делать!» — «Нет, это не наша функция». Потом меня командир части отчитывал: «Ты хоть понимаешь, кому возразил и что теперь будет? Начальнику оперативной группы Особой зоны!» Потому наилучшим выходом из ситуации для моего командира части стало решение побыстрее подписать нам рапорта. И через 62 суток на ЧАЭС мои военные сборы закончились. Говорят, впервые за всю историю части солдатам даже выделили машину, чтобы доехали от Рудни-Ильинецкой до станции, где можно сесть на поезд.

Буквально вместе с актом о провозглашении государственной независимости Украина получила от Союза груз чернобыльской катастрофы. И тут грянула новая беда. 11 октября 1991 года возник пожар в машинном зале второго энергоблока ЧАЭС, вызванный неисправностью турбогенератора номер четыре. В 1990 году Усатенко стал депутатом Верховной Рады первого созыва, председателем подкомиссии по социальным и правовым вопросам профильной чернобыльской комиссии. Начиная с 1994 года был ее главным консультантом, затем экспертом Национальной комиссии по радиационной защите населения. Вел активную международную деятельность.   — Крыша машинного зала попросту рухнула, — вспоминает Владимир Иванович. — Блок полностью сгорел, его пришлось вывести из эксплуатации. Выброс радиации тоже произошел, естественно. Академик [Виктор Григорьевич] Барьяхтар (выдающийся украинский физик, один из организаторов работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской станции в 1986-м. — Прим. ред.) только бросил мне в сердцах: «Что ты всё спрашиваешь и спрашиваешь? Проблема в турбине! Сдуру запустился турбогенератор в моторном режиме, а это дикая штука. Начала поступать энергия, турбогенератор раскрутился, ну и всё…» — Человеческий фактор или техника подвела? — Ни в каком случае нельзя было после отключения допускать такого произвольного самозапуска! Я сразу приехал на ЧАЭС, где работала госкомиссия. Встретили в штыки — понятно почему. Позже еще несколько раз в самом объекте «Укрытие» над четвертым взорванным энергоблоком загоралось. Тоже приезжал. «Это самовозгорание!» — убеждали меня. «Тут невозможно самовозгорание». Все ЧП документально зафиксированы.  До сих пор сберегаю в архиве план 1991 года по немедленному снятию с эксплуатации Чернобыльской станции, мы в комиссии на этом настаивали. В 2000 году, согласно плану, уже должны были даже рельсы, подведенные к станции, снять. А прежде все блоки разобрать и вывезти в соответствующие хранилища — предварительно построенные, сертифицированные. Но у нас до сих пор ни одно хранилище радиоактивных отходов не сертифицировано. — Даже ЦХОЯТ, Централизованное хранилище отработанного ядерного топлива, в Чернобыле? — ЦХОЯТ — лишь накопитель для ядерного топлива с Ривненской, Хмельницкой и Южно-Украинской АЭС. До большой войны туда планировали доставлять контейнеры с отработанными топливными сборками. И хранить до поры, пока не изобретут способ, что с ними делать дальше. В октябре 1991-го я записала для «Комсомольской правды», где тогда работала собственным корреспондентом, комментарий Владимира Яворивского, на тот момент председателя Комиссии Верховной Рады Украины по вопросам чернобыльской катастрофы:  «Киев и Украина пережили страшную ночь. Это напоминало апрель 86-го, о котором, впрочем, нам забыть не удается. Мы все сидим на пороховой бочке, именуемой Чернобыльской АЭС имени Ленина. По международной шкале, принятой в атомной энергетике, пожар оценен в 1 балл, поскольку не было радиоактивного выброса. Но этот балл обойдется в миллионы рублей и без того дырявому бюджету Украины. Наш парламент настаивал и настаивает на необходимости немедленного поэтапного закрытия станции до 1995 года. У комиссии же, не так давно представлявшей Совет Министров СССР, мнение иное — нужно подождать до 2000 года… Упорство и влиятельность Минатомэнерго сильнее здравого смысла. Но кто гарантирует, что ЧП с более высокой степенью риска не произойдет здесь снова? Нет таких гарантов. Из Днепра, главной нашей реки, пьют воду 37 миллионов человек. В трех реакторах действующей рядом ЧАЭС находится около 600 тонн урана. Если это ядерное горючее попадет в Днепр, “украинский вопрос” для Союза решится сам собой…» Позже выяснилось: радиационного облучения персонала и населения, превышавшего контролируемые уровни, действительно не было. Но 63 спасателя получили дозы от 0,02 до 0,17 зиверта (диапазон от значительной до весьма высокой дозы ионизирующего излучения, выше годовых норм для персонала АЭС. — Прим. ред.).

Предыстория выглядела следующим образом. После 1986-го профессор начал получать сигналы из Народичского, Лугинского, Овручского, Володар-Волынского районов Житомирской области, сильней всего пострадавших от чернобыльского радиационного следа: «Снова на ферме паника!» Увольняли зоотехников за упущения в селекционной работе. Коновалов ехал. Рылся в выгребных ямах, обмывал находку у колонки, заворачивал в тряпки, возвращался с находкой рейсовым автобусом в Житомир. Новорожденный теленок черно-пестрой породы с двумя головами, тремя ушами и, как выяснилось при вскрытии, одной трахеей. Восьминогий жеребенок. Теленок, похожий на Тяни-Толкая. Телята с незарощенной брюшной полостью, из-за чего внутренности выпадали наружу. Не было недостатка и в растениях-мутантах: огромные одуванчики на обычных тонких стеблях, сосны, у которых хвоя росла только вниз… Они, конечно, впечатляли обывателя меньше. Но для генетика, двадцать лет занимавшегося проблемой химического мутагенеза, такие изменения в живой природе означали наступившую катастрофу. Поскольку коллекция собиралась как частная, Вячеслав Сергеевич всё делал сам: препарировал, проводил необходимые исследования, вел записи. Вскоре слух дошел до Житомирского обкома компартии и до «компетентных органов». Ближайшие и отдаленные последствия Чернобыля относились к категории «закрытых тем»: собрание двуглавых млекопитающих могло взбудоражить народ. И даже натолкнуть на мысль: а на человеке радиационно-химическое заражение способно отразиться аналогичным образом? Спросила тогда об этом у Коновалова и услышала рассказы, от которых холодела кровь: о детях ликвидаторов, например, новорожденных-сиренах, у которых нижняя часть тела напоминает рыбий хвост… В 1992-м исследования профессора вдруг перестали считать провокациями, а коллекцию показали сначала в Житомире, потом в Киеве. О Коновалове и его работе «Отдаленные последствия радиационно-химического загрязнения» узнали в США, в фонде Рокфеллера, пригласили выступить на научной конференции. Вкратце теория генетика Коновалова сводилась к тому, что явные уродства, результат патологии процессов клеточной дифференциации, — еще не всё уготованное Чернобылем. Более опасными представляются молекулярные нарушения, то есть болезни обмена веществ. Только известных — более сотни, от идиотии до лейкемии. Пока они активно накапливаются в нашем генофонде, имеющем достаточно большую емкость, утверждал Коновалов. И высказывал гипотезу: лишь через сорок поколений наши гены «придут в себя» после чернобыльского потрясения. Если, конечно, не возникнут новые факторы облучения и отравления. Однако мнения экспертов МАГАТЭ не совпадали с исследованиями профессора Коновалова. С мая 1990-го и до конца года международный десант в Житомирской области воплощал в жизнь проект разработанной в СССР концепции безопасного проживания населения на территориях, подвергшихся радиоактивному загрязнению в результате аварии на Чернобыльской АЭС, и оценки эффективности мероприятий по охране здоровья населения в обследуемых районах. Правда, проект МАГАТЭ начал работу лишь спустя четыре года после ядерного взрыва и упустил важный период мониторинга. Именно тот, что охватил в одиночку украинский профессор. Во-вторых, «десантники» полностью игнорировали эффект малых доз радиационно-химического загрязнения, хотя именно они стали причиной развития патологий. В-третьих, настаивал генетик Коновалов, автор трех учебников и почти двух сотен научных работ, важность музейного отражения стадий адаптации разных организмов к воздействию радиационного загрязнения несомненна. Природная бескомпромиссность и привычка держать удар (профессор с юности увлекался боксом) делали Коновалова недоговороспособным. Далее и до конца своих дней он продолжал изучать механизм генетического приспособления популяции черно-пестрой породы крупного рогатого скота к радиационно-химическому загрязнению. Не стало Вячеслава Сергеевича в 2016-м.