Когда американские суды станут «басманными», а Трамп — величайшим президентом США?

— Игорь, я читаю новости о правоприменительной практике в США — и мне кажется, что речь идет о другой стране. Например, когда президент Дональд Трамп заявил, что Соединенным Штатам угрожает Куба, я вспомнила, как в деревнях Псковской области люди мне рассказывали, что Латвия вот-вот нападет на Россию, причем победит.

— Да-да, а мне когда-то в Брянской области рассказывали, что президент США Джо Байден уже принял решение присоединить ее к Америке, так что еще немного — и Брянская область будет захвачена. Это было прямо перед началом войны, так что я понимаю, о чём вы говорите.

— Что происходит с законами и с их применением в Америке?

— Последний год с момента второго вступления президента Трампа в должность вся его деятельность очень сильно ориентирована на использование чрезвычайных полномочий. Поэтому мы видим огромное количество президентских указов. В обычной системе президент США, конечно, издает указы — executive orders, они исполняются или обжалуются, они признаются судами действительными или не признаются, и так далее. 

— Он делает это в такой форме, потому что законы пришлось бы проводить через конгресс, а указ этого не требует?

— Совершенно верно. Да, конгресс сейчас контролируют республиканцы. Но есть большое «но», которое называется филибастер: как правило, в верхней палате необходимо для принятия обычных законопроектов набрать 60 голосов, а не 50 плюс. Это значит, что республиканцы всё равно должны договариваться с демократами, филибастер на то и рассчитан, чтобы исключить принятие односторонних решений, чтобы был какой-то компромисс. И президент Трамп пытается избежать законодательного регулирования каких-то вопросов, он хочет делать это самостоятельно. Самый, наверное, яркий пример — введение тарифов. 

— Почему для этого требуется чрезвычайное положение? Разве президент не может просто ввести тарифы?

— У президента действительно есть право вводить тарифы. Но тарифы — это налоги, а налоги — это мы возвращаемся к законодательной власти, то есть решать, какие будут действовать налоги, должен конгресс. При этом конгресс предоставил президенту право вводить тарифы в чрезвычайной ситуации. И Трамп говорит: у нас на южной границе чрезвычайная ситуация, я буду вводить тарифы. Или он говорит: нарушение торгового баланса — это чрезвычайная ситуация, поэтому у меня появляется право вводить тарифы, я этим правом пользуюсь. 

Сейчас это обжалуется в суде. Две инстанции уже приняли решение против президента, сказав, что нет никакой чрезвычайной ситуации. А если нет чрезвычайной ситуации, то и права вводить тарифы у президента нет. Еще в прошлом году состоялось заседание Верховного суда, но он пока не вынес решение. 

Поэтому мы видим огромное количество таких чрезвычайных ситуаций: президент называет так ситуацию, которая является таковой с его точки зрения, но совершенно не обязательно, что так ее оценивают все остальные. Точку будет ставить суд. Это может сделать и конгресс, он тоже может выступить против повышения тарифов. Например, так было в ситуации, если не ошибаюсь, с Бразилией: конгресс сказал, что чрезвычайной ситуации нет, тарифы повышать не надо. Конгресс в этом деле главный, президент не может это просто так преодолеть. 

— Какую цель ставит Трамп, вводя эти чрезвычайные ситуации? В чём, например, его цель применительно к Кубе?

— Он использует тарифы для получения рычага давления. Куба — давний геополитический враг Соединенных Штатов Америки. Если вдруг президенту Трампу удастся сделать так, чтобы на Кубе сменился режим, для него это будет большая пиар-победа, он сможет записать себе в актив: смотрите, десятки лет никто не мог что-то сделать с Кубой, а я сделал. Мне кажется, здесь весь интерес лежит в какой-то личной плоскости, это интерес именно пиар-свойства: всё-таки поставить точку в ситуации с Кубой и сказать, что это сделал я, Трамп, а не кто-то другой. 

Посмотрите на риторику президента Трампа применительно к любой другой ситуации. Давайте для примера возьмем армяно-азербайджанскую войну. Долгие годы никто ничего не мог сделать, война продолжалась, и вот появился я, Трамп, и буквально в первые месяцы президентства закончил эту войну. Какой, смотрите, какой я хороший. Мне кажется, что с Кубой — примерно то же самое: попытка достичь результата, позволяющего объявить себя величайшим президентом среди всех, включая Кеннеди и Рейгана.

— Чем тогда объясняется то, что происходит в Миннесоте? Если Трамп так заботится о своем имидже, то как выглядит «величайший президент», при котором американцы на улицах открыто убивают американцев?

— Это уже внутренняя политика. Здесь не надо забывать, что президент Трамп действует в интересах своих избирателей. А его ядерный электорат, между прочим, поддерживает то, что происходит в Миннесоте.

— Поддерживает?

— Если вы посмотрите опросы, то среди республиканцев достаточно большое число всё это поддерживает. А если взять еще более тонкий слой, республиканцев MAGA, там практически полная поддержка. И то, что вы называете «американцы убивают американцев», там назовут «перегибами на местах». Мы с вами это хорошо знаем: «лес рубят — щепки летят», «перегибы на местах», и так далее. К сожалению, сейчас мы видим это в США. И мне как человеку, живущему в Соединенных Штатах, уехавшему почти десять лет назад из России, временами бывает страшно на это смотреть. Потому что я вижу какие-то очень знакомые паттерны.

Почему это происходит именно в Миннесоте? Есть такое предположение: губернатор Миннесоты участвовал в президентских выборах в качестве напарника Камалы Харрис, а теперь президент Трамп за это мстит. Мне сложно сказать, правда это или нет. Может быть, Миннесоту выбрали без каких-либо дополнительных условий, просто как штат, на котором обкатывают какие-то новые, скажем так, технологии таких антииммигрантских рейдов, и совершенно неважно, что это Миннесота. Проводили бы это в условном Нью-Йорке — мы бы задавали вопрос, почему именно в Нью-Йорке. Может быть, за этим ничего не стоит, просто так получилось, что на каком-то штате решили сконцентрировать силы и проводить там все операции максимально жестко. 

И при этом мы видим, что в Миннесоте действует другой паттерн по сравнению, скажем, с Калифорнией. В Калифорнии президент задействовал национальную гвардию, он пытался сделать это и в Иллинойсе, и в Орегоне. В Миннесоте он национальную гвардию не задействует. 

Поэтому в Миннесоте президент пошел другим путем, и эту операцию мы видим во всей красе: туда направлены около трех тысяч агентов миграционной полиции, ICE, плюс еще Border Patrol — пограничные патрули, которые тоже действуют там очень жестко. И мы знаем, что страдают от этого американцы. Страдают не просто потому, что их задержали и незаконно лишили свободы на несколько часов, а есть уже случаи, когда протестующих американцев убивают. Получается, что, возможно, Миннесота — это такой полигон, где всё это обкатывается, чтобы потом этот опыт экстраполировать на другие штаты. И в юридической плоскости мы тоже видим развитие, которое подтверждает такую теорию. Хотя кто-то может сказать, что в Миннесоте совершенно законно преследуют тех, кто, скажем, протестовал в церкви.

— Но ведь действительно протесты в церкви были чем-то из ряда вон?

— В конечном счете это будут решать присяжные: можно в церкви протестовать или нельзя. Здесь получается столкновение двух конституционных прав. С одной стороны, у людей в церкви есть право исповедовать свою религию. С другой стороны, у протестующих есть право протестовать. И вот какое из этих прав главное — не знаю. Этот кейс уже породил огромное количество споров, а будет, я думаю, еще больше. Споры перетекут наверняка и в академическую сферу. 

— В Миннесоте задержали еще и двух журналистов, то есть это третья история — о правах прессы, о свободе слова?

— Эти люди говорят, что действовали как журналисты или блогеры, то есть просто рассказывали о том, что происходит. По мнению Минюста США, «журналисты» участвовали в акции протеста.

— Что-то мне это напоминает… Не этот ли спор мы много раз слышали в России, когда на акциях протеста «винтили» журналистов за то, что они якобы участники протестов?

— Да, да. 

— США встали на путь превращения в Российскую Федерацию?

— В Миннесоте мы видим еще и десятки дел, когда задержанные люди заявляют ходатайство об освобождении из-под стражи, habeas corpus. Неважно, по каким основаниям человека задержали, он может заявить ходатайство об освобождении, и суд должен проверить, законно ли человек содержится под стражей. И вот в Миннесоте пошла уже настоящая лавина таких дел, когда суды отпускают людей, задержанных миграционной полицией. 

При этом в части таких дел Минюст вообще не участвует. То есть суд запрашивает у прокуратуры (в США Минюст и генпрокуратура — одно ведомство): обоснуйте, пожалуйста, задержание такого-то человека. А прокуратура просто не отвечает на запрос. Заканчивается дело тем, что суд человека просто отпускает. Потому что в США суд не будет играть на стороне государства: если прокурор не хочет объяснять законность своих действий, суд не будет брать на себя эту функцию. 

Параллельно, уже вне связи с Миннесотой, появилась такая информация: внутри миграционной службы есть учебные материалы, которые утверждают, что при некоторых обстоятельствах, в частности, когда есть финальный ордер на депортацию, сотрудник ICE может заходить в жилище без судебного ордера. 

— Из ваших слов я делаю вывод, что всё-таки на пути превращения США в РФ стоит судебная система, пусть не на сто процентов, но она нивелирует происходящее. Это так?

— Совершенно верно, именно поэтому США — не Россия. Да, некоторые вещи, которые делает сейчас президент Трамп, очень напоминают то, что делал президент Путин. Но судебная власть в США действительно независима. И есть процедуры, которые укрепляют эту независимость. 

В частности, если говорить об уголовном преследовании, есть такой институт, как Большое жюри. Прежде чем принести дело в суд, прокурор собирает Большое жюри. Это такие же присяжные, как в обычном суде, просто их больше. Прокурор представляет им свой кейс. Там нет стороны защиты, там некому возразить прокурору. Но прокурор должен предоставить Большому жюри доказательства того, что у него действительно есть дело, что это не плод его фантазии. Он должен предоставить факты, доказательства, свидетелей, а присяжные всё это выслушивают. Там достаточно низкий порог доказывания, но всё-таки присяжные должны сказать, стоит ли дело того, чтобы его рассмотрели в суде, чтобы уже обычные присяжные вынесли решение. 

И вот в этом смысле то, что мы сейчас видим не только в Миннесоте, но и по всем США, ужасает бывших сотрудников Минюста. Раньше, до второго срока Дональда Трампа, отказы согласиться с обвинением со стороны Большого жюри были явлением штучным, это происходило очень редко.

Потому что прокуратура приносит в суд неготовые дела, такие, где нет состава. По сути, это дела политические, когда человека преследуют не за то, что он нарушил закон, а когда, условно говоря, президент Трамп хочет, чтобы человека преследовали. 

Я сейчас говорю не только о «громких» делах, как, например, в отношении бывшего директора ФБР Джеймса Коми или прокурора Нью-Йорка Летиции Джеймс. Я говори и про дела в отношении обычных людей. Мы видим, что происходит, например, с протестами вокруг действий миграционной полиции. Когда она применяет насилие по отношению к протестующим, очень часто это сопровождается потом таким объяснением: это протестующий применял насилие в отношении представителя власти. И такие дела потом в огромном количестве рассыпаются на этапе Большого жюри. 

— Неужели никто не говорит, что «нет оснований не доверять сотруднику полиции»?

— Вот нет такого в США. И это еще одно отличие американской системы от российской: сотруднику полиции доверяют или не доверяют не более, чем другому свидетелю. Это касается и присяжных, и судей. Более того: сейчас периодически можно увидеть комментарии судей о том, что ситуация меняется и, возможно, скоро сотрудникам полиции будут в большей степени не доверять. 

То есть суды в США сейчас фактически признают, что исполнительная власть не всегда исполняет решения суда. Например, когда только началось дело Луиджи Маджоне, обвиняемого в убийстве главы страховой компании, его защита написала: своими действиями прокуратура пустила насмарку двести с лишним лет, когда суды презюмировали честность ее, прокуратуры, сотрудников. Поэтому, по мнению представителей защиты, теперь суды должны презюмировать ложь сотрудников прокуратуры и не верить им на слово.

— Это всё-таки мнение стороны защиты.

— И на практике такого пока не происходит. То есть нет такого, чтобы где-то судья сказал, что не доверяет прокурору. Но всё чаще и чаще судьи говорят о нарушениях со стороны Минюста и ловят его на предоставлении недостоверных сведений. 

Один из таких случаев был, например, весной прошлого года. Генеральный прокурор обрушилась на председателя федерального суда в округе Колумбия Джеймса Боасберга: на совете судей он плохо говорил об администрации президента, она, мол, не исполняет решений суда. И вот прокурор требует привлечь судью за нарушение этики. В этой жалобе содержалась цитата, что именно сказал судья Боасберг. И была ссылка на некое «приложение А», откуда будто бы взята эта цитата. Всё это разошлось по СМИ и соцсетям, судью Боасберга полоскали, какой он плохой. Закончилось это ничем, потому что Минюст не предоставил то самое «приложение А». То есть генпрокурор просто придумала фразу, якобы сказанную судьей.

— В какой момент это произошло с американским Минюстом? Это ведь юристы, выросшие в Соединенных Штатах, окончившие американские университеты, они наверняка впитали всю эту знаменитую американскую юридическую этику. И тут же я читаю в вашем телеграм-канале: Минюст начал использовать новую тактику рекрутинга прокуроров, они ищут тех, кто «заинтересован в поддержании повестки президента Трампа». Как и когда это случилось с американскими юристами?

— Собственно говоря, 20 января 2025 года это и произошло…

— Так не бывает. Вот они были профессионалами, а теперь вдруг критерий — поддержка Трампа?

— Сейчас объясню. В американской прокуратуре есть два типа сотрудников: политические назначенцы и карьерные прокуроры. Политические назначенцы — это те, кого назначает каждый президент. Например, это генеральный прокурор, прокурор штата, их заместители, то есть такой руководящий состав. 

Начиная с 20 января президент назначает очень лояльных себе людей в руководство Министерства юстиции. Сейчас его возглавляют два человека: генпрокурор Памела Бонди была юристом Трампа в одном из дел по импичменту, заместители генпрокурора Эмиль Боув и Тодд Бланш — оба были адвокатами Трампа в уголовных и гражданских делах. Боува спустя какое-то время назначили судьей апелляционного суда, то есть он покинул Минюст. Но именно ему весной прошлого года один из карьерных прокуроров выдвинул претензию: во время обсуждения судебного решения Боув бросил фразу fuck the judje. Мягко говоря, «пошел этот судья подальше». И Боув не то чтобы отрицал это, он сказал, что такого не помнит. 

Вы видите, как политический назначенец может давить на то, чтобы менялся климат внутри прокуратуры. Такое давление приводит к тому, что карьерные прокуроры уходят. Они уходят, когда им не дают использовать факты, когда им навязывают политическую повестку. Федеральную прокуратуру Миннесоты с месяц назад покинули сразу шестеро прокуроров, которых заставляли проводить проверку в отношении супруги убитой Рене Гуд. Они отказались это делать и уволились. Четверо или пятеро прокуроров покинули федеральную прокуратуру Нью-Йорка, когда новое руководство Минюста дало указание прекратить уголовное дело в отношении бывшего мэра Нью-Йорка Эрика Адамса. Такие случаи очень часто сейчас происходят в Минюсте: уходят карьерные прокуроры, которые не согласны с тем, что делают политические назначенцы. 

Что касается политических назначенцев, то мы знаем уже несколько дел, когда суды признали их назначение неконституционным: сенат отказывался согласовать их кандидатуры, а администрация исполняла танцы с бубнами, чтобы эти отказы обойти. И кто эти люди? Бывшая и. о. прокурора Нью-Джерси Алина Хабба — до того как Трамп пришел к власти, она была его адвокатом. Или — Линдси Хэллиган в Западном округе Виргинии, она в свое время начинала уголовные дела против Джеймса Коми и Летиции Джеймс, и она тоже — бывший адвокат Трампа. А прокурор того же округа Виргинии ушел в отставку из-за того, что не был согласен с основаниями для передачей в суд дела Джеймса Коми. Тогда Линдси Хэллиган пришлось лично идти в суд и лично всё делать, потому что больше никто из сотрудников прокуратуры на это не согласился. То же самое было с ходатайством о прекращении дела Эрика Адамса, в итоге с трудом нашли линейного прокурора, согласившегося подписать это дело. И то он поставил условие: ходатайство должны подписать и генпрокурор, и зам. То есть мы видим, что сотрудники прокуратуры сопротивляются, но их сопротивление достаточно ограниченно. 

— Но мы же знаем, как это обычно происходит, посмотрите на российские прокуратуру и следствие: сначала профессионалы сопротивляются, потом они уходят, потом их места занимают те, кто не профессионалы, зато и не сопротивляются. Результаты такого отрицательного отбора мы видим в России. Грозит ли такой сценарий Соединенным Штатам?

— В США на этот счет всё-таки есть защита. Во-первых, это суд: он не будет делать за прокурора его работу. Если даже прокурор любит условного Трампа или условного Байдена, то суд-то точно будет судить на основании представленных фактов. Во всяком случае, пока.

— Вот именно что «пока»…

— Это первый защитный механизм. Второй защитный механизм: для того чтобы стать прокурором, ты должен быть состоявшимся юристом, пусть даже молодым. Ты должен как минимум получить степень JD — Juris Doctor. За юридическое образование ты заплатишь много денег, то есть у тебя будет достаточно большой студенческий кредит. И у тебя должен быть сдан Bar Exam, то есть ты должен быть допущен к тому, чтобы практиковать право. Минюст, в отличие от миграционной полиции, правительство не может набить случайными людьми, туда могут идти только те, кто соответствует определенным условиям. Если у человека есть большой студенческий кредит, он, скорее, пойдет работать в частный сектор, где заработает больше денег. Поэтому на практике прокуратура — это работа очень престижная, но идут туда люди не для того, чтобы деньги зарабатывать, и не для того, чтобы президента любить.

— Но это же не значит, что туда нельзя привлечь тех, кого в частный сектор не взяли, но кто готов ограничиться любовью к президенту? Не зря же Минюст открытым текстом ищет тех, кто поддерживает Трампа?

— Конечно, есть шанс, что на место тех, кто увольняется, придут люди, видящие эту работу по-другому. Но пока я не могу сказать, что так происходит. И как раз то, что рекрутинг они уже ведут через соцсети, говорит о том, что найти людей на замену — это для них достаточно большая проблема. Поэтому я пока здесь оптимистичен.

Всё-таки здесь идет определенное отсечение. В миграционную полицию, например, сотрудников очень активно зазывают, дают бонус 50 тысяч долларов только за то, что ты к ним пришел. И было такое исследование: туда пришло много надсмотрщиков из тюрем и людей, которых не взяли в обычную полицию. Такие идут в ICE, становятся агентами по борьбе с незаконной миграцией. А в прокуратуре выбор людей сильно меньше. Мы видим, что проблемы возникают даже у политических назначенцев: я уже привел вам примеры Алины Хабба и Линдси Хэллиган, которым пришлось уйти с должностей по решениям судов. 

Другой пример — Эд Мартин. Он был защитником нескольких человек, штурмовавших Капитолий 6 января 2025 года, он активно поддерживает президента Трампа. Когда его назначили прокурором, он написал твит о том, что стал «адвокатом президента». Хотя сотрудники прокуратуры — это адвокаты общества. Он побыл и. о. прокурора округа Колумбия, его не утвердили, он перешел в Минюст и некоторое время поработал главой группы против вепонизации ведомства. Теперь выяснилось, что его и оттуда поперли, он занимается только вопросами, связанными с помилованием. Иначе говоря, мы видим, что пока не происходит отрицательной селекции. Что будет дальше, выдержит ли система еще три года — вопрос.

— Три года — это довольно много. Достаточно, чтобы селекция произошла.

— Это правда. Ухудшает ситуацию еще и то, что прокуроров время от времени увольняют по инициативе главы Минюста. И часто увольняют за то, что прокурор обязан был делать по закону. Например, за расследование событий 6 января. Большинство таких расследований закончились судами, присяжные подтвердили вину, судьи назначили срок. Но при этом прокурора увольняют. Да, такое есть. Но тут нам остается только наблюдать.

— Я помню российские суды начала нулевых. Помню оправдательные приговоры даже по «эфэсбешным» делам. Помню в гражданских судах решения в пользу истца, выступавшего против администрации региона. Но постепенно всё это куда-то делось, и мы видим теперь российские суды. В чём вы видите гарантию, что этого не произойдет и с американскими судами? В конце концов, судей Верховного суда в США назначает президент.

— И всё-таки я считаю, что в Америке не случится «басманного суда». Во-первых, федеральными судьями в США становятся уже состоявшиеся юристы. Как правило, у федерального судьи в Америке разносторонний опыт: он успел побыть клерком в суде, успел поработать в прокуратуре, а основную часть времени провел на том, что в России называется народным хозяйством, то есть он работал в юридической компании. Очень часто в судьи уходят именные партнеры. 

— В России председатель распределяет дела и может уволить любого судью или как минимум испортить ему жизнь.

— А в США уволить судью можно только через импичмент. Проводится импичмент ровно по той же процедуре, что и с президентом, за исключением того, что при импичменте президента председательствует глава Верховного суда, а у судьи будут спикер палаты представителей и глава сената. То есть это очень сложная процедура. И состоявшиеся юристы, которые становятся судьями, понимают: отстранить их от работы можно только через очень и очень сложную процедуру. Председатель не влияет на нагрузку судьи, на получение им зарплаты. Председатель суда в США избирается самими судьями как первый среди равных, администрация президента к этому не имеет отношения. Эти состоявшиеся юристы не будут выбирать в председатели кого-то, кто станет ими помыкать и указывать им, что делать в интересах политики. Так что Америке, я думаю, не грозит то, что произошло с судом в России.

Плюс, конечно, суды присяжных. За это, конечно, отцам-основателям США отдельный низкий поклон. И — необходимость получить согласие Большого жюри на возбуждение любого дела по тяжкому преступлению, а в Америке тяжкое преступление — любое, где можно получить больше года тюрьмы. То есть на любое серьезное уголовное дело требуется согласие Большого жюри, это прописано в Конституции, от этого просто так не избавиться. Присяжные участвуют в отправлении правосудия и в качестве Большого жюри, и потом уже, когда выносят вердикт.

И еще одна очень крутая фишка, которой нет в России, есть в американском правосудии: оправдательный вердикт не подлежит обжалованию. Если 12 присяжных сказали, что человек невиновен, если государство со всеми своими ресурсами не смогло с первого раза доказать вину, дальше человека нужно оставить в покое. Дважды за одно не судят. Если человек оправдан, государство не может дальше искать какие-то нарушения. Поэтому я надеюсь, что в части судов Америка не станет Россией, американские суды не станут «басманными».

— Вы уже высказали предположение, что в случае с Миннесотой президент Трамп мог руководствоваться мотивом личной мести по отношению к губернатору штата. Есть другие примеры, когда возникают подозрения, что решения Трампа продиктованы его личными интересами. О таком говорят даже применительно к его бизнесу, к тому, например, как его семья заработала на криптовалюте. Такие случаи накапливаются. Может ли это в итоге привести к импичменту Трампа?

— Я в импичмент не верю. Во-первых, по юридическим основаниям. Чтобы возникли юридические основания для импичмента, необходимо нарушение закона, совершение президентом преступлений. Условно говоря, если президент делает что-то неэтичное, этого маловато для вынесения импичмента. 

Хотя импичмент — это, по сути, такая политическо-юридическая ответственность, и никто не может указывать членам конгресса, как им голосовать: за или против импичмента. Даже при небольшом количестве фактов конгресс может проголосовать за импичмент. И никто этого не обжалует, это решение конгрессменов. Но юридически сейчас я не верю, что есть основания для импичмента. Во всяком случае, исходя из того, что известно публично. 

Если говорить про какие-то догадки, предположения, кто-то говорит о получении Трампом взяток Трампом, его обвиняют в обогащении семьи через криптовалюту…

— Это тоже не юридическое основание?

— Это сложно, потому что обогащается семья, а не он сам. 

— Так можно?

— Это «серая зона». Ответить можно только после проведения комплексного расследования. У конгресса есть возможность начать процедуру импичмента, которая для начала состоит из сбора доказательств. Соберут ли доказательства, будет ли их достаточно — мы не знаем. Так что юридически, повторю, я не верю в историю с импичментом.

Но главное, что я не верю в историю с импичментом политически. Это вторая причина и основная. Импичмент требует большинства в палате представителей. Сейчас там минимальный перевес у республиканцев, и потенциально могут найтись несколько лишних голосов, которые поддержат импичмент вместе с демократами. И то я в этом сильно сомневаюсь. Плюс — для того чтобы начать этот расследование по импичменту, необходимы согласие профильного комитета и спикера, а в текущей ситуации это невозможно. Ну а дальше, даже если нижняя палата объявит импичмент, мы приходим в сенат. Там сто сенаторов, как присяжные, определяют, виновен президент или не виновен. И там требуется квалифицированное большинство голосов. Так вот, квалифицированного большинства не будет. 

— А такое чудо, когда вдруг из файлов Эпштейна выяснится, что Дональд Трамп — и вправду «агент Краснов» и работает на Путина? Тогда будет импичмент?

— Понимаете… В 2020 году проходило голосование по сертификации президентских выборов, Трамп говорил, что выборы украдены, и так далее. Он проиграл все суды, его прокуратура сказала, что не было нарушений. В штатах республиканские прокуроры тоже не нашли нарушений. И даже при этом больше ста членов конгресса проголосовали против сертификации выборов. Поэтому потенциально, даже если возникнут доказательства, что президент Трамп — агент Краснов, не каждый член конгресса, я уверен, проголосует за импичмент.