У автократов будущего нет

Чего боятся диктаторы? В 1936 году писатель-эмигрант Владимир Набоков, проживавший в Берлине, решил, что смеха. Сбежавший от одной автократии, он наблюдал за расцветом другой, и обе объединяла звериная преданность к вождю, каким бы жалким он ни представал при пристальном рассмотрении. 

90 лет спустя, в начале 2026 года, социолог-эмигрант Константин Гаазе, теперь проживающий в Израиле, задался тем же вопросом. Его заинтересовало не только то, какой страх проецируют диктаторы, но и то, к чему их этот страх приводит, — и как получается, что автократии почти всегда ведут страну к войне?

Набоков никогда не работал изнутри системы. Он покинул страну, еще охваченную Гражданской войной, и ничего общего с нарождающейся Совдепией иметь не хотел, как впоследствии и с гитлеровской Германией. 

Гаазе изнутри системы работал: пиарщиком, политологом, даже советником министра (Гаазе был советником министра сельского хозяйства в 2006–2008 гг. — Прим. ред.). И за становлением путинского авторитаризма наблюдал на расстоянии вытянутой руки. Видимо, из-за этого он неправильно оценил агрессивность режима. В конце 2021 – начале 2022 года в популярном подкасте «Медузы» «Перцев и Гаазе» социолог вместе с политическим обозревателем Андреем Перцевым успокаивали слушателей, что войны не будет: зрелой путинской клептократии это попросту невыгодно. Элиты не хотят усиления санкций и потери доступа к активам на Западе, а правительство беспокоит судьба валютных резервов в европейских и американских банках. Власть диктатора крепка, а главный его оппонент отбывает срок в колонии. В таких условиях захватническая война нужна только небольшой группе силовиков и производителям оружия. 

Что этому предсказанию не суждено было сбыться, мы, увы, знаем. Как и то, что подкаст приостановил свою работу после того, как война всё же началась. Опыт политического анализа подвел экспертов (справедливости ради, как и большинство наблюдателей в мире), но почему так вышло? 

Первая сводится к тому, что попытки построить демократию в России обречены, потому что Россия исторически увязла в колее автократического правления и агрессии против соседей. То ли народ не тот, то ли география толкает Россию на путь агрессии, не суть важно — просто судьба такая. Вторая группа ответов завязана на фигуре Владимира Путина: дескать, решение напасть на Украину было предопределено изначально, не то в силу путинского мачистского характера, не то из-за его помешательства после долгого ковидного карантина. 

Как нетрудно догадаться, обе группы ответов Гаазе не устраивают, и он выбирает третий вариант, некий синтез — в рамках того, что он называет «антропологией политической экономии». Решения конкретных людей раз за разом вели к созданию и укреплению авторитаризма и подготовки к войне, но это не значит, что Путин планировал становиться диктатором и завоевывать Украину с самого первого своего срока. Ключевым для Гаазе становится философское понятие «контингентности», то есть случайности событий и отсутствия некоего предначертанного пути развития. 

«Успешные автократии — контингентны. Это значит, что они не полностью случайны, это не “черные лебеди” Нассима Талеба (труднопрогнозируемые события, которые имеют колоссальные последствия. — Прим. авт.). Они — отчасти продукт предшествовавшей им истории. Но то, какими автократии будут, будут ли в них репрессии или телепропаганда, станут ли они поощрять силовиков ранней пенсией или талонами на усиленное питание, зависит только от них. Это — не предопределено. Здесь нет законов, и даже закономерности весьма условны». 

Если в самом начале правления Путин и его окружение заботились прежде всего о своем обогащении и поддержании порядка, то постепенно идеология и страх за собственную безопасность стали всё сильнее влиять на принимаемые решения. Некоторые вехи на этом пути уже хорошо описаны журналистами и учеными, как, например, попытка вмешаться в исход украинских выборов 2004 года и последствий «оранжевой революции», Мюнхенская речь 2007 года, война с Грузией и политический кризис 2011–2012 годов. Другие куда менее известны, как, например, острая реакция Путина на мировой финансовый кризис 2008–2009 годов (Гаазе делает вывод, что российский лидер тогда впервые почувствовал «ослабление» Запада) или шантаж Виктора Януковича в 2013 году: российские власти стремились склонить украинского президента к вступлению в Таможенный союз и отказу от подписания соглашения с ЕС. По мнению Гаазе, именно тогда, еще до Майдана, Путин принял решение аннексировать Крым — в отместку за сделку Януковича с ЕС, если она всё-таки состоится. 

Вообще, для Гаазе демократия и автократия — не просто два типа политических режимов, это два типа темпоральности, чувства времени. Демократии «плывут в будущее по течению, пассивно дожидаясь, когда очередной кризис позволит им выйти из нирваны, победить и стать сильнее». Они «расслаблены, самодовольны и по-детски авантюристичны. Поэтому их так часто застают врасплох». Демократии верят, что будущее существует, но крайне медлительны в том, чтобы признать наступление очередного кризиса и необходимости принятия мер. Но при этом демократии обычно прозорливее автократий. 

«Демократии знают об автократиях самое главное. Статистически диктаторов, разорванных толпой соотечественников, значительно больше, чем умерших в своей постели в окружении детей и внуков».

В свою очередь у автократов, как в песне Псоя Короленко, будущего нет. 

«Искусственная вечность автократии прямо противоположна неопределенному светлому будущему демократии. Как не бывает развивающихся утопий (утопия — идеальное и поэтому завершенное состояние общества), так не бывает вечности, которой не подвластно будущее». 

Автократия насаждает общий порядок обществу, где ничего нового уже не произойдет, идеал социального устройства — в некоем воображаемом прошлом, где деды воевали, а Россия всегда была великой. Там и половцев победили, и печенегов. Но автократия всё время охвачена страхом за собственное существование, который подогревают бюрократия и силовой аппарат. В ответ на идеологический запрос бюрократия эти угрозы «штампует», и тогда появляются законы об «иностранных агентах», «ЛГБТ-пропаганде», «чайлдфри» и так далее. А силовой аппарат продолжает выявлять японских и американских шпионов, предотвращать «оранжевый» сценарий в России и так далее. Потому что для автократий нет ничего страшнее, чем отсутствие гарантии собственного существования, в том числе физического — для самого диктатора. Именно поэтому автократии вооружаются, нервно бряцают оружием и, в конце концов, атакуют — потому что страх всегда оказывается сильнее резона. 

В качестве модельного конфликта демократии и автократии Гаазе обращается, правда, не к недавней истории, а — неожиданно — к Пелопоннесской войне IV в. до нашей эры. Правда, трактует ее события в собственной интерпретации: по Гаазе, возглавляемый автократической Спартой союз городов развязал войну с демократическими Афинами. Поводом к этому послужила просьба Коринфа о защите от Афин. И намек на то, что два могущественных города-государства всё равно рано или поздно вступят в войну, поэтому Спарте лучше ударить первой.

Трудно жить, повсюду видя врагов и постоянно воображая себе всё новые угрозы. Поэтому автократии вооружаются и идут на смерть.

Не социологу и не политологу концепцию Гаазе с научной точки зрения оценить сложно. Но как читатель я нахожу ее изложенной логично, пусть и с учетом неизбежных обобщений. Гаазе считает, что на пути построения диктатуры Путин подчинил себе интеллигенцию, сначала поддерживая с ней некий взаимовыгодный договор о сотрудничестве, а после пригрозив ей репрессиями. Затем он создал целое сословие бюджетников, зависимое и оттого подвластное государству. А также сделал смерть еще одним товаром в системе товарообмена, сначала введя единую тарифную ставку по компенсациям за гибель родственника (в результате теракта или ЧС), а затем введя повышенную ставку за гибель медика во время ковида. Из-за этого к введению компенсаций за смерть на войне после 2022 года общество было подготовлено.

В общем, Гаазе создает довольно стройную картину вызревания российского авторитаризма. Получается некий антипод «Всей кремлевской рати» Михаила Зыгаря в том смысле, что Зыгарь, вводя концепцию «коллективного Путина», с помощью интервью показывал карьеры от отдельных чиновников и подручных правителя до его самого. Тогда как Гаазе, идя от отдельных событий, выстраивает политологическую концепцию, и делает это доступным языком и при помощи понятных аналогий. 

Единственное, в чём можно обвинить Гаазе, это в некоторой вольности в интерпретации фактов. Например, война в Сирии и белорусские протесты 2020 года у него представлены так: 

«Можно выстраивать сложную интригу ради передела какого-нибудь рынка, а в результате спровоцировать войну спецслужб и попытку государственного переворота в дружественной стране. Так вышло в Сирии, когда в результате игр российских спецслужб — их целью было предотвратить строительство газопровода из Катара к средиземноморскому побережью — в стране началась революция. Жизнью за это поплатился тогдашний замглавы ГРУ Генштаба ВС РФ Юрий Иванов (Юрий Иванов утонул в Сирии в 2010 году, Арабская весна началась в 2011. — Прим. ред.). Можно, напротив, готовить государственный переворот или как минимум намекать на его возможность, а в результате породить попытку мирной революции. Так, кажется, вышло в Беларуси в 2020-м».

Почему Гаазе именно так интерпретирует эти события, неясно. Они не подкреплены ничем, кроме заявлений автора, хотя другие факты и интерпретации в книге подкреплены документами. Из-за этого фрагмент кажется в книге излишним либо нуждается в подтверждении — иначе автор рискует впасть в ловушку собственного воображения. К счастью, таких отрывков в книге — единицы, и на общее впечатление они не влияют. 

Подводить итоги российского авторитаризма, конечно, пока преждевременно: война продолжается, власть в руках диктатора, переходный период существует пока только в мыслях оппозиции и политологов. Но сам путь к нынешней войне Гаазе осмысляет достойно; а проектированием будущего и какими-то прогнозами (которые, напомним, подвели его в недавнем прошлом) — не занимается. И, кажется, это сознательный ход — ведь и Пелопонесскую войну, на которую ссылается автор, демократические Афины в итоге проиграли.