Окружная военная дорога

Две украинские бабушки проделали путь в тысячи километров, чтобы оказаться на другом берегу Днепра. Репортаж

От села Кардашинка, что возле Голой Пристани в Херсонской области, до Херсона — 11 километров по прямой, 37 километров по трассе и минут 30 езды на машине. Так было до 24 февраля 2022 года. Сегодня путь херсонцев с оккупированного российскими войсками левого берега Днепра на правый, освобожденный, при удачном стечении обстоятельств занимает от пяти суток, и преодолевать приходится более 4000 километров. Люди возвращаются в Украину с оккупированных территорий через Грузию, Россию, Беларусь или страны Балтии. Мы проехали одним из этих путей вместе с пожилыми жительницами Кардашинки, отправившимися в трудное путешествие, чтобы обнять своих детей.

Кардашинка — Крым

— Что у вас в сумках? — раздраженно спрашивает сотрудница погранслужбы, на вид ей лет 40, темные крашеные волосы туго стянуты в хвост. Две старушки за восемьдесят слишком долго возятся с замками постоянно заваливающихся набок объемных и тяжелых сумок на колесиках.

83-летняя баба Надя волнуется, замок не поддается. Она впервые в жизни пересекает границу. Точнее, импровизированную границу между Армянском и Чаплынкой, разделившую аннексированный Крым и оккупированную территорию Херсонской области. Ее «молодая» подруга Рая, ей весной стукнуло 81, чувствует себя увереннее: ее дети много лет живут за рубежом, и она до самой войны два раза в год летала то в Таиланд, то в Эмираты. Она заранее сняла обложку с паспорта и правильно уложила сумку, чтобы при открытии замка ничего не вываливалось. Как у Нади, например. Та под пристальным взглядом пограничников суетливо выкладывает одежду, большой пакет с лекарствами, кастрюли и кухонный топорик…

— Мне сложно наклоняться, — со вздохом признается Надя, — посмотрите, что вам нужно, в моей сумке сами.

— Мы не имеем права, — отвечает женщина в погонах. — Вот это еще приподымите, — указывает на старый, весь в катышках, объемный серый свитер Нади. — Достаточно, проходите.

Рая — стройная, прямая, со спины — юная девочка, у нее едва заметно татуированные брови и свежий маникюр: ногти средней длины алого цвета. «Рая, ты хоть ногти сотри, а то будешь к нам внимание ненужное привлекать», — иногда негромко восклицает Надя. Назвать Раю бабушкой язык не поворачивается, а вот Надю — вполне. Маленькая, полненькая, малоподвижная, с трудом держится на ногах с помощью трости — за месяц до начала войны она перенесла тяжелый инсульт, но не отчаялась, ежедневно делала зарядку и сама смогла поставить себя на ноги.

Армянск — Симферополь

Таксист Руслан ждет пожилых пассажирок на автомобильной парковке возле пограничного перехода, чтобы отвезти их на железнодорожный вокзал в Симферополь. На улице ветрено и сухо. Солнце греет не по-весеннему жарко. Руслан курит, высунув руку в открытое окно своей черной «Тойоты», в тени уже покрывшегося молодыми зелеными листьями дерева.

Бабушки появляются на пешеходной дорожке. Надя идет, грузно опираясь на трость. Ее сумку и рюкзак помогает нести Серега, знакомый из Кардашинки, сегодня таксующий по территории оккупированной Херсонщины до границы с Крымом. На дальние расстояния ему тяжело ездить: старенькая «Таврия» не позволяет. У Раи на плечах рюкзак, видно, что ей очень тяжело, но она не жалуется. Одной рукой я качу ее сумку, постоянно норовящую свалить набок из-за слишком близко расположенных колесиков, в другой руке несу два больших пакета с едой — путь предстоит неблизкий. Приходится останавливаться, чтобы перевести дух и выровнять заваливающуюся сумку.

Толстый, но подвижный Руслан приветливо машет нам рукой, даже делает вид, что вот-вот бросится помогать с сумками, но начинает суетиться с багажником, что-то там перекладывать, пока пассажирки не подходят совсем близко. Вспотевший Серега кладет сумки в багажник и прощается. Мы с бабушками садимся в машину, и путешествие начинается.

Дорога от Армянска до Симферополя — почти 150 километров, едва разгонишься — приходится притормаживать: ремонт дороги. Гудит каток, на обочине тарахтит трактор. Рабочие в оранжевых жилетах совковыми лопатами бросают дымящийся черный асфальт, начальник с неизменной сигаретой в руке им тут же что-то громко объясняет матами, активно жестикулируя.

— Да, дороги сейчас здесь ремонтируют, — замечает Руслан, — пробки из-за них. К лету, наверное, готовятся, туристов ждут.

Сложно представить себе туристов, летом устремляющихся на север Крыма, где расположены военные базы, склады с боеприпасами и куда периодически прилетают украинские ракеты и дроны.

— Знаем мы этих «туристов», — почти беззвучно замечает Рая.

Таксист ее не слышит, хвастает, что в Крыму еще ни разу не платил автомобильные штрафы, что с гаишниками всегда можно договориться, «они же тоже люди».

— Я только перед камерами [видеофикасации правонарушений] скорость сбрасываю, но это чисто из уважения к современным технологиям, — говорит Руслан.

Чем дальше мы от Херсонщины, тем хуже ловит связь от секретного мобильного оператора, зашедшего на оккупированную территорию еще летом 2022 года и работающего там по сей день. Накануне выезда я зашла в салон мобильной связи в Крыму и спросила у продавца по поводу «херсонских» сим-карт.

— А, эти, — безнадежно махнул рукой продавец, — чем дальше вы от Херсонщины, тем хуже они работают. А в России и вовсе работать перестанут. Переключить номер на другого российского оператора невозможно. Любой другой можно, но только не тот, что куплен в Херсонской области.

Вокзал. Симферополь

Симферополь. Железнодорожный вокзал. Таксист выставляет сумки на тротуар, прощается. Единственный вход на территорию вокзала от нас метрах в ста, и он единственный. Дойти до входа от зоны парковки такси — то еще приключение. Одну бабушку оставляю охранять сумки, вторую довожу до середины пути. Потом переношу сумки и перевожу первую бабушку. Повторяю эти действия, пока мы все не оказываемся у входа, оборудованного рамками металлоискателя.

— Сумки ставим на ленту, снимаем часы, ремни, выкладываем телефоны, зажигалки, мелочь из карманов в лоток, — монотонно повторяют сотрудники службы безопасности.

Конвейер из спешащих пассажиров и небольшой затор перед рамкой металлоискателя. Вижу на цветном экране интроскопа Надину сумку с кастрюлями. Топорик, к счастью, удачно лег за одной из кастрюль, и его угрожающий силуэт не виден. Выдыхаю.

На территории вокзала люди сидят на металлических сиденьях, на которых холодно даже в жаркий день. Они смеются, о чем-то говорят — во всем чувствуется непринужденная обстановка южного города. Девушка в короткой юбке и розовой футболке, с накачанными силиконом ярко-красными губами, прижимается к молодому мужчине в камуфляжной форме. Он что-то рассказывает, а она смотрит на него снизу вверх, ее глаза с длинными и густо накрашенными накладными ресницами щурятся от солнца. Рядом с парочкой стоит ярко-розовый пластиковый чемодан на колесиках, к нему прислонился большой рюкзак цвета хаки с нашитой буквой «Z». Недалеко пристроилась другая парочка. Обоим лет по сорок, оба в спортивных костюмах, на ногах — резиновые сланцы. Синхронно щелкают жареные семечки. На пол не плюют, за это штраф. Складывают шелуху в прозрачный пакетик. Молчат.

— Надя, ну зачем вы тащите эти кастрюли? — спрашивает Рая. — Тяжелые же. Вы их что, в Херсоне не купите? — А вдруг не куплю? — отвечает Надя. — У меня такие раньше были, очень удобные, дно толстое. А потом [российские] солдаты их утащили.

Я прикладываю палец к губам: тсс, не стоит здесь говорить о солдатах.

Военных вокруг много, они приезжают и уезжают. В основном это молчаливые мужчины лет 30–45. На них рюкзаки, к которым прикреплены сланцы. У кого-то нашивки «Z» или «V». Пара человек с шевронами, на которых нарисован череп на черном фоне. Они курят прямо под знаком «Курение запрещено». Каждый уткнулся в экран своего смартфона.

Надя с Раей увлеченно обсуждают свои болезни.

— Да ладно? — неожиданно рядом вскрикивает девица с силиконовыми губами. — Вот это пиздец!

Военный убедительно кивает головой и продолжает что-то тихо говорить своей спутнице.

— Я уверена, что материться нельзя ни в коем случае, что это портит карму и отражается на судьбе наших детей, — поджав губы, негромко замечает Надя.

Объявляют посадку на поезд. Идти далеко, нужно обойти состав, потому что по ступенькам с сумками и бабушками двигаться еще труднее. Легкая и целеустремленная Рая тут же умчалась вперед, а Надя идет медленно, опираясь на палку. Тут мы видим мужчину в военной форме с большой спортивной сумкой. От него едко пахнет застарелым потом, перегаром и сигаретным дымом. Он идет по перрону и кричит: «Суки, ненавижу, блядь! Сдохните, твари!» И еще много-много мата, который льется непрерывным потоком. Агрессивный пассажир идет нам навстречу, и я внутренне сжимаюсь: не очень-то охота встречать в реальной жизни «героев спецоперации». Мужик продолжает орать, и в голосе его уже слышны слезы, голос иногда срывается на фальцет, и сквозь маты прорываются тоскливые нотки отчаяния.

— Убью! — орет он во всё горло, поравнявшись с нами.

Надя вздрагивает и пытается идти как можно быстрее, всё дальше и дальше от орущего вояки, но ноги от страха становятся ватными, слушаются плохо. Опираясь на трость, тащит свое тело к вагону из последних сил.

Крымский мост

В плацкартном вагоне душно, пытаемся отдышаться после пробежки с сумками и встречи со скандалистом в военной форме. Пассажиры деловито застилают постели, всем своим видом показывая, что посиделок на нижних полках не предвидится. Никто не знакомится, не разговаривает, слышен только стук набирающих скорость вагонных колес. Уже через час почти с каждой верхней полки в проход торчат мужские ноги в бывалых носках — жара никого не щадит.

— Вы ложиться будете? — смущенно спрашивает наших бабушек, расположившихся на двух нижних полках у стола, парень лет 20. Худощавый, темно-русые волосы не первой свежести, на потемневшем от загара лице — веснушки.

— Нет-нет, присаживайтесь, — поспешно отвечает Рая.

Парень представляется Ваней, ехать ему недалеко, после Крымского моста выходит, а там — на машине до Славянска-на-Кубани. Хочет добраться домой, поиграть на гитаре, встретиться с друзьями. А еще скучает по плавням. На Херсонщине плавни тоже есть, но они другие…

— Контрактник? — спрашиваю Ваню.

— Да, — почему-то смутившись, отвечает парень и прячет под стол обветренные руки с обломанными ногтями, под которыми застряла черная грязь, земля буквально въелась в кожу его пальцев.

Помолчали. Надя потянулась за пакетом с лекарствами, зашуршала коробочками.

— Оль, глянь, тут 200 миллиграмм или 100? — спрашивает меня. — Не вижу ничего.

— А в Мариуполе такую шикарную больницу для гражданских отстроили, — неожиданно громко произносит Ваня, и в голосе его столько гордости, что бабушки отвлекаются от своих дел и подымают на него глаза.

Все молчат. Тутук-тутук, тутук-тутук…

Рая смотрит на меня, в глазах набухают слезы, одними губами: «Лучше бы они его не бомбили». Тише, Рая, тише…

— Часто в отпуск ходишь? — спрашиваю Ваню.

— Второй раз уже за два года.

— Везуха. А что ж тогда жены мобилизованных бунтуют, что их мужиков даже в отпуск не пускают? Врут, наверное?

— Вряд ли, — подумав, отвечает Ваня. — Это от командира зависит, наш нормальный, всегда в положение войдет. А есть такие, что годами не допросишься.

— А я слышала, что за деньги можно об отпуске договориться.

— Ну, есть и такое, — опускает глаза Ваня.

Ближе к Керчи все, кто еще не спал, укладываются на своих полках, по вагону один за другим проходят полицейские, военные и сотрудники безопасности на железной дороге.

— Уважаемые пассажиры, во время движения по Крымскому мосту запрещено вставать со своих мест и передвигаться по вагону, — объявляет проводница, продвигаясь от одного купейного отсека к следующему. — Биотуалеты будут закрыты, пользоваться ими запрещено. Всё остальное время движения нашего состава, включая остановки, туалеты будут работать.

Поезд проезжает Крымский мост ночью, Рая с Надей полулежат на своих полках, вглядываясь в темноту. Фонари, железобетонные ограждения, колючая проволока, пару раз показались волны, бьющиеся о бетон. Так ничего толком и не увидев, бабушки ложатся спать.

Вокзал. Ростов-на-Дону

Крупный железнодорожный узел Ростов-на-Дону встречает нас суетой на платформе, переругиваньем грузчиков и жарким пыльным воздухом. Пассажиры, пользуясь длительной остановкой, высыпали из вагонов на улицу, чтобы размяться и выкурить сигарету-другую, позвонить, пока связь хорошо ловит.

Мы выгружаемся на перрон, на этом вокзале у нас пересадка. Из разных вагонов выносят на носилках лежачих инвалидов. Надя после марш-броска в Симферополе совсем ослабела, сажаю ее в инвалидную коляску, грузчики помогают мне с сумками.

На втором этаже железнодорожного вокзала оборудована зона ожидания для инвалидов, здесь удобные сиденья и много комнатных растений. Рядом отделена еще одна зона — для участников «спецоперации». Народу немного, некоторые солдаты спят, улегшись на ряд сидений. Другие бодрствуют, сидят, не поднимая глаз от смартфона. Объявили поезд на Крым, военные как один поднялись, взяли рюкзаки и ушли. В поле зрения никого, можно разговаривать.

— Каждый день минимум четыре раза русские обстреливали Херсон с моего огорода, — вспоминает Надя. — В четыре утра, потом часов в десять, в 18 и ближе к полуночи. Приедут, отстреляют снаряды, уедут. Из Олешек тоже стреляли, как стемнеет, по реке звук разносится хорошо — стены дрожат.

Я лежу в постели, считаю вспышки, обычно их было 22. Но страшнее всего дроны, с них вообще непредсказуемо прилетало.

Помню, смотрю в стену, считаю вылеты, а потом — ба-бах рядом, и моя стена словно поплыла в сторону, потом на место вернулась. Люстра качается. Ощущение, как будто землетрясение.

Надя с Раей вспоминают, что война для них началась еще в 2014 году. Пока украинцы боролись за свои права на Майдане (Рая туда ездила митинговать вместе с детьми), Путин воспользовался смутой в соседнем государстве и захватил Крым, а потом спровоцировал войну на Донбасе. Но обе признаются: ждали от россиян чего угодно, но не полномасштабной войны.

Посадка на поезд. Инвалиды

Объявили посадку на поезд до Минска. Бабушки суетятся, волнуются. Снова приходит на помощь грузчик. Он толкает тележку с сумками. Я везу Надю в инвалидной коляске. Стремительная Рая снова умчалась вперед. На улице возникает заминка.

— У нас этим поездом больше десяти инвалидов едет, — говорит грузчик. — Вы не волнуйтесь, пока всех не погрузим, поезд не уедет. Сегодня вообще не моя смена, мне звонят, мол, выходи, — продолжает парень, закуривая сигарету. — А я что? У меня, между прочим, свои планы были, но пришлось идти. Вот приехал поезд, а в нем пассажир-инвалид умер. Мы не должны его таскать, а медики тоже брать не хотят. Состав стоит, бабка воет, а мы тут при чем?

Я молчу, киваю головой, сочувствуя. Надя, потупив глаза, сидит в инвалидной коляске. К нам подвозят каталки с лежачими инвалидами, дедушка и бабушка, они настолько худые, что практически невесомые, белые волосы и кожа, тонкие ноги и руки. Грузчики начинают спорить между собой.

— Откуда вы? — спрашиваю сопровождающую инвалидов женщину.

— Из Горностаевки.

Выясняется, что они тоже едут в Украину к своим детям. Горностаевка находится недалеко от Каховки на оккупированной территории Херсонской области и периодически обстреливается.

Грузчики так долго выясняют отношения, что до отправления поезда остается несколько минут. Нумерация вагонов вразброс. Наш оказался почти последним. Я бегу по перрону от головы поезда к хвосту, толкая перед собой коляску с Надей. Ручки расположены неудобно низко, бежать приходится согнувшись. Никогда не думала, что это так трудно. Тяжелая сумка, накинутая через плечо на спину, постоянно съезжает вперед и сбивает шаг. Бегу, огибая курящих у вагонов людей, от жары и сигаретного дыма дурно. В последние пару минут мы успеваем заскочить в наш вагон. Какой-то парень закидывает вслед все наши сумки. Поезд трогается.

Ростов-на-Дону — Миллерово

Надя с Раей суетятся на своих местах, перекладывая пакеты с лекарствами поближе, сумку с документами и «грошами» подальше. Пакеты с едой под ноги, чтобы далеко не тянуться.

Надя готовит документы для повторной проверки, выкладывает разные бумажки из маленькой дамской сумочки. Подслеповато щурится, разглядывая, что достала. Неожиданно она выкладывает украинский паспорт на стол и продолжает рыться в сумочке.

— Слышь, мать, ты бы убрала свой хохляцкий паспорт, пока кто не заметил, — тихо говорит мужик лет пятидесяти из соседнего купе. — Иначе у нас у всех проблемы будут, пограничники начнут проверять. В этом поезде только с российскими паспортами можно.

Надя бросает на мужика взгляд, краснеет и спешит убрать синий паспорт в рюкзак как можно глубже, чтобы в следующий раз не достать его случайно.

За окном пожухлая трава, зеленая проклюнулась не везде. Часто встречаются участки, где железная дорога с обеих сторон ограждена забором из колючей проволоки, — видимо, берегут рельсы от диверсантов. В поезде по-прежнему много военных, они на удивление трезвы и молчаливы. Почти все вышли ближе к границе с Донецкой областью.

— Смотри, Рай, — Надя движением головы призывает выглянуть в окно.

Раиса выглядывает, лицо ее еще больше сморщивается, она пытается сдержать слезы: с нервами совсем плохо за последние два года стало. За окном Миллерово. На поездных платформах стоят танки, пушки и прочие машины смерти.

— Это же сколько хлопцев еще погибнет? А мирных сколько? — почти беззвучно шепчет Рая. По ее лицу, застревая в морщинках, скатывается слеза.

В соседнем купе семейная пара едет до Брянска, им лет по 55–60. Они оживленно обсуждают, как хорошо было при Советском Союзе: и квартиры бесплатно, и образование с медициной лучшие в мире, и стабильность. Впрочем, стабильность есть и сегодня, осталось только СССР возродить — вот тогда заживем.

Для Раисы советский период — время страшное. Когда российские солдаты стали вывешивать красные флаги рядом с российскими на оккупированной территории Херсонщины, Рая пришла в ужас. Ни за что на свете она не хотела бы вернуться в «счастливую» советскую страну.

Проезжая Брянщину

После Брянска в вагоне почти не осталось людей, несколько мужчин в камуфляжной одежде спят на верхних полках, пахнет потом и носками. Странно, что нет запаха вареных яиц и копченой колбасы, который у меня с детства ассоциируются с поездами.

— Оля, напиши моей дочери, что мы по Брянщине едем, это ее родина, — радуется Надя.

Мы обедаем, комфортно разложившись на целое купе. Рая деловито режет овощи, сало и ломает руками хлеб. В чашках дымит свежезаваренный молотый кофе со сливками.

— Когда война уже полгода длилась, у меня почти вся еда закончилась, а остатки я берегла, ела по чуть-чуть, — говорит Надя. — Я часто лежала без сна и вспоминала бабушку, как она по утрам доставала из печи круглый хлеб. Большой, пышный, ароматный. Дедушку вспоминала, звали его Михаил Архипович. Они жили на Брянщине, у них сад был очень большой, больше колхозного, дом был построен из бревен без единого гвоздя. Дедушка очень не любил Сталина, отчим ездил к деду в гости, и там они, как говорится, наслаждались честным разговором, делились мыслями, которые при свидетелях нельзя было произносить без последствий. А вот с моим родным отцом у деда таких доверительных отношений не было, дед его терпеть не мог, папа некоторое время был председателем обкома партии в Херсоне.

Дед всё мемуары про сталинские времена писал, а как он умер, мой папа — коммунист — эти записи сжег. Честно, я не понимаю, как можно хотеть возвращения советских времен.

За окном проносятся земли Брянщины, зеленеющая трава, деревья, кое-где еще виднеется снег, а где-то стоит вода. Бабушки переживают, что вода копится, вдруг она людям дворы подтапливать начнет. Вспоминают про Орск, жалеют оренбуржцев.

— Людей жаль, конечно, — говорит Рая, — но, может, они хоть так прочувствуют, что с нами сделали? Может, горе их отрезвит от путинского морока?

И тут же сердится, вспоминая, как проходили выборы в их пункте временного размещения, как перед голосованием всем лояльным выдали «витаминчики» — по одному лимону.

— Да когда у людей уже хоть какая-то гордость появится? За подачки продаются, — закипает Рая. — Что это за выборы, когда мне солдат чуть ли не в спину дулом автомата тычет и внимательно смотрит, за кого я галочку ставлю?

Смоленск — Минск — Брест

После Смоленска вставляю в телефоны бабушек симкарты «Киевстар», которые они берегли, несмотря на то что украинская связь на оккупированной территории Херсонской области не работала с лета 2022 года. У Раи телефон сразу же завибрировал: пришло сообщение о зачислении украинской пенсии. Бабушки повеселели и заволновались одновременно: скоро они будут среди своих.

Настраиваю пенсионеркам смартфоны, у обеих — куча VPN, почти по 10 штук. Искренне удивляюсь.

— Не, ну а как новости иначе почитать? То один VPN не работает, то другой, — отвечает Рая. — В Украине они же нам не понадобятся?

Не знаю, не знаю… Предлагаю с удалением приложений повременить, пока доступность любимых сайтов на месте не проверят. Когда так долго живешь с VPN, сложно поверить, что он где-то не нужен.

В поезде снова туда-сюда ходят силовики, теперь они в форме белорусской милиции.

При их приближении большинство пассажиров замолкает. Странное впечатление: вроде ни в чем не виноват, а смотрят на тебя как на преступника.

При очередном проходе милиционеры останавливаются возле парня лет двадцати на боковой полке, что-то ему говорят, а потом уводят. Парень высокого роста, худощавый. Он ни с кем не разговаривал по дороге. Никто инцидент не обсуждает, все делают вид, что ничего не произошло. Через полчаса парня приводят обратно, его руки за спиной стянуты металлическими наручниками.

— Это твой рюкзак? Телефон где?

Парень плечом показывает на полку, на которой лежит скомканное полотенце, телефон под ним.

— Там еще ноутбук под подушкой, — слегка запнувшись, говорит он.

Милиционеры забирают вещи и уводят парня.

— Наверное, лайк где-то не там поставил, — тихо говорит молодая женщина по соседству.

Ее подруга смотрит на нее с испугом и мольбой: не говори больше ничего! Проводница объясняет, что парню 20 лет, он ездил работать куда-то на вахту, и там они с друзьями «начудили», а еще он в розыске как алиментщик.

— В 20 лет?! — воскликнула Рая. — Да что же они такое выдумывают? — и уже сквозь слезы: — Хоть кто-то сообщит его матери? Она же ждать будет ребенка.

Как и в России, в Беларуси силовикам, похоже, тоже никто не верит.

Поезд подъезжает к Минску, начинается суета с чемоданами. Те, кто молчал всю дорогу, неожиданно начинают общаться. Мы наконец-то знакомимся с женщиной с верхней полки, которая всю дорогу спала и даже отказывалась спуститься поесть.

45-летняя Ирина, худенькая и очень уставшая, говорит медленно, постоянно о чем-то задумываясь. Она живет в Донецке, а сейчас едет в Польшу по украинским документам — на заработки.

— Квартиру опять разнесли, уже в четвертый раз, — тихо говорит она, — думаю, пока силы есть, надо хоть на ремонт заработать, у нас с работой плохо. Нет, мы, конечно, рады, что в 14-м году к нам Россия пришла, — эти слова она произносит громче, в глазах — ужас, а потом — уже нормальным голосом: — Но так бедно мы никогда не жили.

Пересадка в Минске оказалась самой простой, никуда не нужно было бежать: где высадка, там и посадка. Бабушки мои загрустили: близится время прощания.

Поезд до Бреста отличается от российских, в которых мы проехали предыдущий путь. Люди смотрят друг на друга с любопытством, знакомятся, задают много вопросов. Но нам это непривычно: за каждым вопросом ждешь подвоха, в каждом соседе видишь стукача.

— Куда бабушки едут? — допытывается женщина лет пятидесяти. — В санаторий?

— Да, в санаторий, — отвечает Надя и молчит.

Разговорить ее соседке не удается.

Я пытаюсь купить воду через терминал. Проводница объясняет, что сработать может только карта «МИР» Сбербанка, все остальные вряд ли. Хорошо, что у меня Сбербанк.

В поезде гасят свет, и люди вокруг укладываются спать прямо на голых полках — экономят на постельном белье, а матрасы без его покупки проводница брать запрещает. Я гляжу вокруг себя и чувствую, что переместилась в машине времени — в наше нищее советское прошлое.

В Бресте я передаю бабушек волонтерам. Дальше их везут через Польшу — мне туда путь закрыт. Рая с Надей держат меня за руки и плачут. Я молюсь, чтобы с ними всё было в порядке.

…Через пару дней мои путешественницы уже были в Херсоне. Теперь они снова под обстрелами, и любимая ими Кардашинка так близко и так далеко.